Валерий Полуйко - Лета 7071

Кашин и Хилков были отменной парой, и Мстиславскому очень хотелось залучить их на свою сторону. Не нравился и даже казался опасным ему в этом союзе только Немой. Из-за него Мстиславский до сих пор не решался пойти на сближение с Кашиным или Хилковым.

– Ан есть таковые, поверь моему слову, – по-прежнему невозмутимо, ровным, спокойным голосом сказал Кашину Мстиславский. – Сами отдают из своих рук то, что им искони принадлежит. Я уж не реку о долге, а також о чести… Иные честь друг у дружки тянут, а что холопы у них ее давно утянули – того они не ведают!

– То верно! – сказал беспечно Салтыков, соблазненный красноречием Мстиславского. – Государь уж и грамоты досылает дьяческому чину. Мне, оружничему, боярину, разрядный дьяк Ивашка Клобуков своим подлым словом царские указы передает!

– Дьяки ревностны в исполнении, усердны, неоплошны, вот государь и сносится с ними, – назидательно проговорил Вяземский и, не глядя ни на кого, добавил: – Государю допрежь за все служба, а не честь!

– Истину речет князь Афанасий Иванович, – качнул головой Умной-Колычев. – Тебе бы, Иван Федорович, – обратился он к Мстиславскому, – более пристало бояр за нерадение в делах журить!.. Тебе ж более не по сердцу в них – забвение чести.

– Вот-вот!.. – поддакнул сидящий рядом с Колычевым Ловчиков. – О чести денно и нощно бдят, а о делах не радеют!

– Не дурна твоя подсказка, Умной, – невозмутимо проговорил Мстиславский, но взгляд его, обращенный на Умного, стал чуточку надменней. – Разумею твою непокоенность о государских делах, укор твой за нерадение о них разумею, не разумею лише, с какой поры ты стал отделять себя от бояр?! Не с той ли, как сам стал боярином? – Умной-Колычев, собиравшийся что-то ответить Мстиславскому, и, судя по его решительному виду, дерзкое, при последних словах Мстиславского вдруг смутился и, должно быть, от смущения позабыл приготовленную дерзость, а Мстиславский, не давая ему опомниться, продолжал: – Князь Вяземский да Ловчиков – ведомо!.. Они не боярского званья, в окольничих покуда ходят, им и пристало отделять себя от бояр, а тебе пошто такое униженье?

– Я свое боярское дело гораздо исполняю, – ни на что лучшее не нашелся Умной. Взгляд его, полный ненависти и в то же время растерянный, потыкался, потыкался в лица упорно глядевших на него бояр и опал книзу. Все почувствовали, с каким трудом он подавил в себе желание отсесть подальше от Ловчикова.

– Дела-то у тебя – с мышиное око! – скорее с завистью, чем с упреком, сказал ему Салтыков. – Мне бы твои заботы!.. В поддатнях [144]и то хлопотней!

– Так и ступай в поддатни, – огрызнулся Умной. – В чужих руках всякая ноша легка!

– Ну уж не сравнить! – огрызнулся в свою очередь и Салтыков и стал сердито, но и не без внутренней гордости, перечислять все свои обязанности, которые лежали на нем как на оружничем. Перечислял и загибал пальцы. Пальцев не хватило… Он торжествующе растопырил их в глаза Умному-Колычеву и, удовлетворившись, с деланным огорчением добавил: – Такие дела важные, а тут приставы при Воротынском грамотку дослали: недодано воеводе двух осетров, двух севрюг, полпуда изюму, ведра романеи, ведра бастру да навроде и ведра рейнского… И еще много иного корму недослано… Лимонов две сотни, перцу, шафрану… Лососей не послали воеводе, воску також целый пуд недослано! Обижают воеводу… Пришлось мне и сие дело на себя взять!

– Славно держишь ты, боярин, царского опальника, – не без ехидства поддел Салтыкова Вяземский. – Ему там как в райских кущах! Ведает ли про то государь? – Это последнее прозвучало в устах Вяземского уже зловеще.

– Воеводе, князю Михайле Ивановичу Воротынскому, идет государево жалованье, – повысил голос Мстиславский, отвечая Вяземскому. – Жалованья того – пятьдесят рублев. Людям его челядным, которые с ним пребывают в сослании, також жалованье идет!.. Двенадцати душам – сорок восемь рублев семь алтын. Сие для твоего ведома, окольничий. А ежели тебе завидна судьба князя Воротынского, можешь сотворить такое и для себя.

– Я не завидую ничьей судьбе, князь Иван, – спокойно выговорил Вяземский, но глаза его смотрели на Мстиславского с вызовом. – Даже твоей! Все в руке Божией, как написано.

– Ты, знатно, тщился сказать – в руке царской? – усмехнулся Мстиславский. – Ибо на Бога ты уж давно не уповаешь!

– Ты в мою душу не лезь, князь Иван, – насупился Вяземский. – Она не в твоем владении!

– Не тревожься, окольничий, – продолжал невозмутимо улыбаться Мстиславский. – Я в такие дурные места брезгую лазить.