Валерий Полуйко - Лета 7071

– Что злопыхам до нашего дела? Ни дорогу поперек, ни кус изо рта!..

– Кому и кус изо рта! Писцы по приказам ропщут: куда поденемся? Да писцы что?! – Щелкалов чуть притаил голос: – Молва идет, антихристово дело будто сие… Подбили будто царя новогородцы, да и ты с ними, в пакость будто московитам… Спалят! – Он еще что-то хотел сказать, даже склонился с седла, чтоб приблизиться к Федорову, но тут его остановил сердитый мальчишечий голосок:

– Эй ты!

Щелкалов оглянулся, обомлел.

– Пошто не отдал мне поклон? Али холоп я твой?

Щелкалов сполз с коня, сунулся коленями в снег – неуклюже, беспомощно, как только что народившийся теленок.

– Прости, царевич!.. Не признал тебя, – молитвенно прошептал он. Изжелта-белое лицо его заострилось, как у мертвеца, на скулах вздыбился серый пушок – озноб прохватил дьяка.

Царевич нахмурился – не по-детски сурово и властно, крадучись приблизился к дьяку и вдруг засмеялся – довольно и весело. Щелкалов тоже хихикнул – с натугой, боязливо. Царевич схватил его за бороду, стал дергать и приговаривать:

– Милую! Милую! Милую!

У дьяка от боли выступили слезы. Федоров сошел с крыльца, остановил царевича, с укоризной сказал ему:

– Постыдно и грешно, царевич! Бог велит старших почитать.

– Он холоп мой! – капризно топнул ногой царевич. – Ты – також холоп! Не хочу тебя слушать! Подать ему топор, – указал он властно на Щелкалова, все еще стоявшего на коленях в тревожном и жалком оцепенении.

Сава торопливо поднес дьяку свой топор.

– Ступай за мной! – позвал его царевич и повел к снежной бабе.

Щелкалов покорно пошел за ним следом, держа перед грудью, как что-то священное, Савин топор.

Перестали визжать пилы, унялась стукотня на крыше… Артельщик, державший прилаженную Савой притолоку, бросил ее и выполз на самые ступени крыльца.

Царевич подвел Щелкалова к снежной бабе, ткнул пальцем в ее безглазую голову и злобно сказал:

– Се враг наш – боярин Горбатый!

Щелкалов попробовал улыбнуться, но царевич пронзительно крикнул:

– Руби ему голову! Руби! Руби!

Щелкалов неуклюже, от живота, мотнул топором и снес снежную голову.

Царевич радостно завизжал, запрыгал, принялся растаптывать разлетевшиеся комья.

Москва ждала возвращения царя. Долго жила она в безвестии, томилась, роптала, взбудораживаемая нелепыми и злыми слухами, веря им тем больше, чем меньше в них было правды. Проскачет через Китай-город к Кремлю крупным наметом всадник, а по Москве уже пойдет: «Беда!..» И начинают приплетаться к этой ниточке другие нити, и столько приплетется, такой клубок намотается, что даже самые спокойные и разумные не выдерживают, идут на торг, а на торгу всегда имеются охотники пошуметь, подурить, поерепениться – глядишь, и прет уже толпа к Никольской или Фроловской стрельнице… Соберется тысяча-другая – уйми-ка их!

Бояре, оставленные царем в Москве «для градского бережения», уж-уж настрадались в эту зиму, не зная, как успокоить чернь. Мстиславский, умевший говорить с людом и не раз усмирявший его, и тот перестал выходить за ворота, говорил со стрельницы, потому что с каждым разом толпа становилась все злобней, все угрозливей, все неуемней.

Поначалу собирались, чтоб узнать какую-нибудь весть о царе, потом стали покрикивать: «Куда царя подели?» А дальше и вовсе страшное понеслось: «Разбивай богатинные анбары! Доставай корм!»

Нынешняя зима была трудная, полуголодная: летний недород да большие поборы на войну заставили многих повыскрести все сусеки в своих закромах, вот и нацеливала чернь свои голодные глаза на боярские амбары.

Пришли на Москву вести о «голодном разбое тяглых людей» из других мест – из Обонежской пятины [137], с Пошехонья, где поселяне грабили монастыри и даже убивали игуменов. В Пошехонье был убит Адриан, основатель Адриановой пустыни… Губные старосты доносили из Пошехонья, что ими учинено дознание тому разбою и пойман зачинщик – Ивашка Матренин, который в оковах отправлен в Москву для боярского суда. А в приписке к донесению старосты сетовали на то, что «царь и великий князь велел имати с сох по двенадцати рублев, и оттого христьянам тягота настала великая».

Бояре сидели в Кремле, как в осаде, и ждали голодного бунта. Митрополит Макарий хворал… Он-то уж смог бы образумить смутьянов, но Макарий хворал, хворал еще с осени, и с каждым месяцем все тяжче и тяжче.

Никогда еще Москва не оставалась так беспризорна – ни царя над ней, ни митрополита!