Валерий Полуйко - Лета 7071

– А иных… – голос Ивана сорвался на шепот, – по моей воле також перетопил бы?

– Коли в том нужда, государь, – тоже шепотом ответил мужик.

Иван отпустил его голову, вдел ногу в стремя.

– Служилый? Смерд? Холоп?

– Служилый, государь… По Белой записан я…

– Имя твое?

– Имя мое не знатно, государь… Малюта Скуратов, Лукьянов сын, крещенный Григорием.

– Припоминаю тебя, Малюта… – Ноздри у Ивана вздрогнули. – Хочешь быть у меня слугою… Малюта? – спросил он с волнением, словно боялся, что тот не согласится. – Слугою… и моим особином?

– Кто же сего может не хотеть, государь? На сем свете нет службы честней, чем служба тебе!

Иван сдержанно улыбнулся, сделал повелевающий знак рукой. Алексей Басманов подъехал к нему.

– Коня Малюте Скуратову, – не оборачиваясь, через плечо бросил Иван.

Басманов медленно слез с коня, подвел его к Малюте.

– Покуда – боярский конь тебе, Малюта, – снова улыбнулся Иван. – Садись в седло… Мы едем на пир!

Зима. Февральская стужа не ослабевает, но солнце уже полезло вверх по отлогому склону неба, и с каждым днем его блестящий зрак все прилежней и метче нацеливается на землю, и все чаще и чаще прорывается сквозь густое месиво облаков неудержимая лавина света. В погожий полдень на солнце – хоть шубу снимай, а по утрам выдубленная, заскорузлая стынь так сжимает воздух, что он становится густым, как взбитое молоко. Белые дымы над избами пробуравливают его насквозь и застывают в нем громадными остроконечными сосулями.

Привратная стража проездных башен детинца жжет по утрам в затинах костры, греясь поочередно у их спасительного огня и обадривая себя разговорами о скором приходе весны:

– Трещи не трещи, а уж минули водокрещи. В Сретенье зима с летом встретилась!

– Истинно! Не к Рождеству пошло – к великодню!

В полоцком детинце жизнь не замирает даже ночью. Отгремела победная пальба, отзвонили на Софии торжественные колокола, отславословили попы на литургиях, освятив великую государеву победу, отшумели заздравные пиры, но жизнь в городе не стала спокойней. Присутствие царя по-прежнему держит ее в напряжении.

Две недели живет царь в детинце победителем, две недели рассылает из полоцкой твердыни похвальбные грамоты порубежным государям о своей победе… Даже в Киевскую православную митрополию, подданную польского короля, послана грамота, уведомляющая киевский клир о том, что «исполнилось пророчество русского угодника, чудотворца Петра-митрополита, о граде Москве, что взыдут руки его на плещи врагов его…».

Две недели вьется над полоцким детинцем победное русское знамя, провожая и встречая скачущих из Полоцка и в Полоцк гонцов, взывают сурны и трубы на подворье перед градницей, где большие воеводы встречают на Красном крыльце особо почетных посланцев. Стелют перед такими красные килимы, и царь милостиво допускает их к руке, обласкивает и одаривает подарками.

Едут не только иноземные посланники, едут послы и от русских земель – от новгородских, псковских, тверских, владимирских, суздальских, ярославских, едут от Смоленска, от Коломны, от Рязани, от Венева и Каширы, от Тулы и Волоколамска, от Ростова и Мурома, Вологды и Устюга, едут бояре и дети боярские, дьяки и головы волостные, едут губные старосты и монахи, иереи и просто излюбленные люди, выбранные городским сходом, чтобы приветствовать и поздравлять царя с великой победой. Но таких послов не ждет царское радушие, и мягких килимов не стелют перед ними, и трубы не возвещают об их въезде в главные ворота детинца… Встречают их разрядные дьяки да подьячие, а то и вовсе сотские или десятские государева охоронного полка, и тотчас развозят по гостиным и постоялым дворам, чтобы не толклись на подворье перед градницей и, не дай Бог, не устыдили бы царя перед иноземными посланниками. К царю их поведут, но не поодиночке, как иноземцев, а разом всех, сколько их наберется за день, и после утренней молитвы царь выйдет к ним, поклонится низко-низко, прикасаясь рукой к полу, и скажет что-нибудь приветливое или привлечет к себе кого-нибудь из стоящих поблизости и благодарственно поцелует в лоб, отчего у остальных благоговейно подкашиваются ноги и глаза наполняются умильно-восторженными слезами. После их отведут на Сытный двор, накормят, напоят, переоденут в казенные дорогие одежды и, как станет нужда, выведут на подворье к граднице и поставят перед Красным крыльцом двумя рядами, вдоль килимов, по которым окольничие поведут к царю иноземных посланников. Но и такой чести не всем случается удостоиться, потому что на всех не хватает собольих шуб, бобровых шапок и червленых сапог с парчовой мережкой, да и не перед каждым иноземным посланником выстраивают почетные ряды, и не каждому с благоволением подставляет царь руку для поцелуя.