Валерий Полуйко - Лета 7071

Ивана задевали все эти Левкиевы укоры… Особенно крепко задело его упоминание о грамоте, некогда действительно посланной им ливонцам для устрашения, но благодушие и миролюбивость, нахлынувшие на него в этот необыкновенно радостный для него день, стойко сопротивлялись возбуждаемому в нем Левкием злу. Ему хотелось миловать и жаловать, а не мстить и карать. На пиру, устроенном в полоцкой граднице, Иван обсыпал всех своей чашей, раздавал дорогие дары из захваченных в Полоцке богатств, жаловал чинами и званьями…

На пиру Левкий сидел за царским столом, но не затрагивал Ивана – терпел, ждал, не скрывая, однако, своего недовольства его благодушием и его щедрой милостивостью, особенно к тем, кого он, Левкий, считал менее всего достойными ее. Его глаза то западали куда-то под лоб, будто он втягивал их в себя, то вновь появлялись – льдистые, пустые, выхолощенные глаза. Они не смотрели ни на кого и в то же время видели сразу всех. Когда он втягивал их в себя, в узких глазницах обнажалась страшная, ненавидящая чернота; но еще страшнее была пустота в его глазах – невозмутимая, жестокая, гнетущая пустота, сквозь которую не пробивалось ни единого человеческого чувства, но которая, как какое-то необыкновенное зеркало, отражала и делала зримыми живущие в каждом зло, ненависть, подлость, двуличие…

Даже Иван не выдерживал этой страшной пустоты в Левкиевых глазах. Когда взгляды их встречались, Иван набычивал лоб, словно бы защищаясь от Левкиевых глаз, и тяжело, с надрывной нетерпимостью говорил ему:

– Отверни взор!.. – и тянулся рукой к чему-нибудь тяжелому, чтоб швырнуть им в Левкия.

Левкий убирал глаза, а Иван, словно устыдившись своей грубости и непочтительности к Левкиеву сану, начинал виновато ублажать его:

– Люблю тебя, поп! Проси чего хочешь!.. Толико не крови! Кровь не хочу лить. Митрополиту обетовал милостивым быть с побежденными.

– С побежденными будь милостив – с еретиками како смеешь? Помяни заповедь приснопамятного Иосифа Волоцкого: «Еретиков не следует ни миловать, ни предавать покаянию, а надлежит лише казнить!»

– Не в честь то мне… – хмурился Иван. – Тебе не в честь, ин Богу в славу! Их оружье посильней твоего меча. Помяни, како попустительством деда твоего, великого князя Ивана Васильевича, расползлась по нашей земле злая ересь жидовствующих! И ныне, в неделю православия, предаем мы анафеме всех поборников сего злого растления!

– Израдцев своих потоплю до единого!.. Иных на душу брать не хочу!

– Господь нам рече: «Который взыщет душу свою спасти – погубит ее! Который погубит ее – оживит ее!»

– Не хочу! Изыди, поп, изыди! – пытался еще отшучиваться Иван, но вино и разбереженная ожесточенность необузданной души делали свое дело. Лицо его хмельно тяжелело, глаза напучивались, взгляд становился нетерпеливым, злобным, рука все чаще смыкала коротенькие кудельки бороды, и все чаще Федька Басманов наполнял его роговую чашу.

К полуночи Иван изрядно опьянел, но вино никогда не валило его и не вышибало из него разума – только злоба исступляла его… Злобу-то и постарался вызвать в нем Левкий, чтоб добиться своей цели. И средство для этого он припас особенное, неотразимое: помянул про бежавшего из-под Полоцка Хлызнева-Колычева и, заметив, как перекорежило Ивана от этого помину, с хитрой и злой намеренностью похвалился:

– Аз тут пристарался, бегунка твоего давнего сыскал! Промеж чернцов здешних крылся…

Иван дернулся, выгнул спину, будто стегнутый плеткой, руки его, как змеи, расползлись по столу в разные стороны…

– Да аз его, подлого, единым взором распознал!

Иван резко отстранил сидевшего рядом с ним князя Владимира, подавшись вперед, длинной, цепкой рукой, как щупальцем, дотянулся до Левкия, подтащил его к себе и зашипел ему в ухо:

– Кого?.. Кого?..

– Фомку, – сдержанно ответил Левкий. – Сподвижника Федосия Косого, сбегшего разом с ним от твоего суда в Литву.

– Помню, – закусил губу Иван. – Помню… Семь лет тому… А Федосий?

– Федосий в Вильне. – Левкий заглянул в большие, выпученные глаза Ивана, хитро и злорадно сощурился. – Жидовянку поял и ересь свою проповедует пуще прежнего!

Иван как захватил поначалу Левкия, так и не отпускал его, мял в своих руках, словно хлебный мякиш. Левкий съежился, присмирел в Ивановых руках, обник, но глаза его остались все такими же льдистыми, пустыми, выхолощенными, не человеческими глазами, а черными неотлипчивыми пиявками, тянувшими из Ивана его неистовую злобу.