Валерий Полуйко - Лета 7071

Басманов вспомнил свой ночной разговор с Иваном в Невеле, вспомнил его вопрос о Полоцке – возьмут или не возьмут? – вопрос не праздный, не хитровато-самонадеянный, а тревожный, мучительный, вытолкнутый из него ожесточившимся сомнением, и понял, что не в Москве, не в Великих Луках, не в Невеле, а именно здесь, сейчас пришли в его душу самые острые сомнения, самые весомые да и нет, и именно здесь, сейчас он окончательно уверится или усомнится в успехе своего дела и в самом себе. Уверившись, он возьмет Полоцк, чего бы это ему ни стоило, усомнившись, вернется в Москву, бросив войско, как уже не раз делал, потому что везде и во всем мерой ему были только его собственная душа, его собственный ум, его умение, его вера, его твердость, его настойчивость и воля. Все другое и все другие были не в счет, и горе было бы тем, кто взял бы Полоцк вопреки его сомнению, победи оно в нем, но еще большее горе будет всем, если они не возьмут Полоцк вопреки его уверенности. В этом Басманов не сомневался, но и не страшился этого, ибо твердо верил, что Полоцк будет взят. План, задуманный им и принятый царем, удался во всем, но, удайся он даже наполовину, Басманов и тогда не усомнился бы в успехе, потому что, как и Иван, он больше всего верил самому себе, своим предчувствиям, своей прозорливости и своей удаче, которая неизменно сопутствовала ему в его делах и задумах.

– Будет он наш! – неожиданно для самого себя выговорил вслух Басманов и смущенно покосился по сторонам.

Из воевод только один Серебряный взглянул на него, остальные будто и не услышали его возгласа. Зато Серебряный своим взглядом выказал ему презрение за всех. Но Басманова это только подхлестнуло… Он приблизился к Ивану, намеренно громко сказал:

– Не выстоять им супротив нашей силы! Довойна для чести токмо поупрямится, а как острог разобьем – сам послов пришлет.

Иван покосился на него – не то удивленно, не то непонимающе, но промолчал. Басманов заговорил еще уверенней:

– Стены острога не новы… Довойна про сие ведает. Семь десятков лет не подновлялись…

– За семь десятков дуб под дождем да под солнцем упорней камня стал, – бросил Серебряный. – Да шесть рядов продолья. Нашим, московским, способом срублена стена… Ведомо тебе, сие, воевода?

– И что с того? – сдержанно спросил Басманов, глянув не на Серебряного, а на Ивана. Но Иван не показал ему своих глаз, отвернулся, только ухо насторожил – ждал, что ответит Серебряный.

– А то, что наших стен и Тохтамыш в бытность свою не разбил, – с досадой ответил Серебряный.

– Уж не тщишься ли ты сказать, воевода, – с каким-то тяжелым спокойствием вымолвил Иван, – что мы зря пришли под Полоцк?

– Не зря, государь! – Серебряный напряг голос, чтобы скрыть досаду. – Но и шапкой Полоцка не сбить! Довойна – эвон! – Серебряный кивнул на знамя, вьющееся над полоцким детинцем. – Уверен, что отсидится за стенами, а Басманов тебе его уже головой выдает! С такой спесью не крепость брать, а баб мять.

– Усомняться – уже наполы не верить! – бросил Басманов.

– Погодь, Басманов! – пресек его Иван. – Воеводы, поди, також думают, что нам Полоцка споро не взять? Ты, Шуйский, на совете лише посапывая… А ну-ка ответь!

– Я Дерпт за неделю взял, государь! – ответил Шуйский.

– А тут бы?..

– А тут не я голова.

– Ладно, – скривил губы Иван, будто хватал чего-то горького. – Ты, Серебряный?

– Не на прохладу пришли сюда – ведомо… – ответил Серебряный. – Толико – я и на совете говорил, и снова говорю – наскоком Полоцка не взять.

– А как?

– Искусным облежанием… Измором.

– Измором толико лисиц берут, – вставил Басманов.

– Не лезь, Басманов! – вновь пресек его Иван. – Тебя уж я слышал!.. Скажи-ка ты, Мороз… На чем стоишь?

– На чем же я стою, государь?.. – смущенно и растерянно, и даже виновато, потому что, видать, твердо ни на чем не стоял, сказал Морозов. – Поторопней бы надобно управиться… Весна уж на носу… Распутье, слякоть и вся лихая!..

– Вот то-то, воеводы, – совсем беззлобно, мягко и как будто даже облегченно сказал Иван. – Нам до распутья тут топчись негодно! Навалится весна – увязнем мы в ней, и самих себя не вытянем, не то что Полоцк добудем. Я сам все ваши мысли передумал, – неожиданно признался он и тягостно переморщил свой комкастый лоб. – Крепкий орех – сам вижу и разумею… Да расколоть нам его надобно непременно, и без мешканья. Не разобьем острога ядрами, я вас заставлю головами пробивать его. В том моя воля, воеводы!

«Вот оно – его!.. Утвердилось!» – подумал Басманов, но удовлетворенности не ощутил; решительность Ивана была слишком явной и твердой, и ему, Басманову, не суждено было уже ни поддержать ее, ни добавить к ней ничего своего, на что он тайно и гордо надеялся, ему оставалось теперь лишь одно – уйти в тень и, как всем, неукоснительно исполнять все, что потребует Иванова воля.