Софья Макарова - Грозная туча

— Постоим за матушку святую Русь! — слышалось со всех сторон.

— Завтра я пойду узнать у графа Ираклия Ивановича, точно ли ополчение выступает, — сказал старик Роев.

— Нечего и справляться — это вернее верного! — подтвердил серьезно вновь вошедший ополченец. — Я прямо от графа Ираклия Ивановича Маркова… Через три дня мы выступаем.

Дамы и девицы ничего этого не слыхали. Они все громко охали и друг перед другом старались расспросить франтоватого ополченца, чувствовавшего себя весьма важной персоной в их кругу. Одна только молодая Роева внимательно прислушивалась к серьезному разговору мужчин и старалась для себя выяснить, насколько сильна угрожающая им всем опасность. Но понять это оказалось весьма трудно, так как разговаривавшие сильно противоречили друг другу: одни уверяли, что от Смоленска до Москвы далеко и, если подступит неприятель к матушке Белокаменной, так все русские костьми лягут, а ее, мать свою, не выдадут: значит, москвичам опасаться нечего; другие, напротив, находили, что береженого Бог бережет, и что женщинам, детям и старикам лучше вовремя оставить Москву, поскольку Наполеон двигается прямешенько на нее, и наша армия остановить его не в силах.

— Проклятый истребитель рода человеческого! — проворчал Роев, забыв и про свою гуманность, и про либеральность, которыми постоянно хвастался.

— Да, — согласился грустно доктор Краев. — Тяжкая ответственность лежит на человеке, вселяющем ненависть!.. Я недавно ездил в подмосковное имение к одному больному. Крестьяне страшно ожесточены против всех французов: чуть лишь заслышат нерусскую речь, готовы с кольями и топорами идти.

— А этот безумный француз Санси вот уже дня два, как уехал в поместье Тучковых, Троицкое, чтобы все там в порядок привести, словно и без него этого бы не сделали.

— Неблагоразумно! Крайне неблагоразумно!.. — протянул Краев.

— С кем же он поехал? — спросил кто-то из присутствующих.

— Один-одинешенек! Такой ведь чудак!

— Как же его поймут там в деревне? Он ведь по-русски почти не говорит.

— Старый камердинер покойного Алексея Васильевича Тучкова живет в деревне на покое. Он долго жил в Париже, так понимает немного по-французски…

— Разве покойный Тучков жил в Париже? — удивился старик Роев.

— Он часто ездил за границу, как это необходимо для всех инженеров. Ведь он был инженерный генерал-поручик и главный распорядитель при постройке Тучкова моста в Санкт-Петербурге…

— Никанор Алексеевич! — пробасил вошедший лакей, обращаясь к доктору Краеву. — Вас просит управляющий дома генеральши Тучковой.

— Что там случилось? — спросил Краев озабоченно. — Заболел кто?

— Все, слава Богу, здоровы! Только вот француза привезли всего избитого…

— Так я и знал! — покачал головой Краев, махнул рукой в досаде и пошел торопливо к дверям.

— Батюшка! — позвала отца встревоженная Анюта, быстро подбегая к нему. — Пожалуйста, зайдите сюда сказать, что с господином Санси.

— Зайду, зайду… а ты уж, вострушка, слыхала и встревожилась? Может быть, еще серьезного ничего и нет: знаешь, как прислуга бестолково все передает! Однако толковать некогда…

И он снова зашагал и исчез за дверью. Это неожиданное известие дало новый поворот общему разговору. Стали рассказывать, как теперь опасно говорить на улицах по-французски.

— Недавно двоих офицеров чуть не убили близ гостиного двора! — припомнил франтоватый ополченец.

— Ну уж придумал, батюшка! — усомнилась Лебедева. — Словно по мундиру не видно, что это наши русские.

— Народ боится шпионов! — заметил Роев. — Поймали по деревням нескольких французов, переодетых в крестьянское платье. Они, как слышно, планы местности снимали. Один, говорят, даже бабой переоделся!.. Ну вот и думают, что уж если они бабьим сарафаном не гнушаются, то отчего бы им и в мундир русского офицера не нарядиться.

— Страшно ожесточен народ!.. — вздохнула молодая Роева.

— Невольно ожесточишься, когда поглядишь на страдания раненых, — заметил молодой доктор. — Если бы вы видели, как изуродованы раненые гусары наши, недавно привезенные в Москву.

— А сколько семейств пущено по миру! — вздохнула Нелина. — В одном Смоленске, чай, сколько разорено дворов. А по дороге-то народ воем воет, особенно бабы.

— И наши богачи охают, — заметила Замшина. — Соллогубы, чай, совсем разорены: все имения ведь графа находятся в Белоруссии. До шести тысяч крестьян у него. У Толстого, женатого на Кутузовой, тоже ничего не осталось. А ведь у них восемь человек детей…