Наконец обход закончился. Она с громадным наслаждением опустилась на своё место в начале главного стола. Бирон, сев рядом, дал знак Тредиаковскому, который всё время следил взором за ним и за императрицей.
Пиит, выступив из кучки челяди, стоящей поодаль, быстро двинулся к заветному столу.
Бирон между тем поднял бокал и громко возгласил первый тост за императрицу, хозяйку бала.
Грянул туш, но звон бокалов и виваты покрыли даже громкую музыку.
Анна, взяв бокал, обратилась к Бирону.
— Налейте… только немного… нельзя мне нынче! — покосившись на своих врачей, Бидлоо и де Гульста, стоящих вблизи, заметила она с бледной улыбкой. — Вот эти варвары не велят!.. Они старше меня самой… Надо их слушать… За дорогих гостей!.. И за твоё здоровье, Анюта! — обратилась она к племяннице. — За твоего сына, моего наследника!.. Принц… сестрица! — кивнула она Антону и Елизавете. — Пью за вас… За мо…
Анна не договорила.
Бокал с протяжным звоном выпал из ослабелых пальцев и разбился, словно жалобно застонав… Этому звуку вторил подавленный стон Анны. Острый приступ боли был так неожидан и силён, что эта сильная, привыкшая к самообладанию женщина упала на кресло почти без сознания.
Ближайшие застольники поторопились встать, словно для ответа на тост, и собою закрыть больную от общих взоров.
Но уже по всему залу пробежала явная тревога, послышались испуганные возгласы:
— Что… что такое!..
— Что с императрицей… Что с государыней!..
Гульст и Бидлоо первые поспешили к больной, давали нюхательную соль, накапали чего-то в рюмку и заставили Анну проглотить, слегка разжав ей стиснутые, крупные, желтоватые, ещё крепкие зубы.
Она сразу оправилась и громко, властно подняла голос:
— Ничего, друзья мои… не полошитесь по-пустому!.. Я встала и при этом оступилась… нога подвернулась… стало сразу больно. Теперь всё прошло. Видите! Успокойтесь, будем продолжать ужин и послушаем нашего пииту… Ну, где ты там! — с особенной живостью, ласково обернулась Анна к Тредиаковскому.
Держа в одной руке лист со стихами, он оправлял другою шпажонку, кафтан, свой тощий парик и даже не заметил общего короткого смятения, объятый страхом выступления среди такого большого и важного собрания.
— Здесь я, здеся, государыня-матушка… всемилостивейшая императрица, солнышко наше ясное! — робко лепетал поэт, сгибаясь почти вдвое и на ходу отвешивая земные поклоны. — Жду приказаний твоих, богиня и муза пресветлейшая, олимпийских!..
— Ну, что ты там нацарапал… докладывай… А ты, Носушка, не мешай, не вертися под ногами! — цыкнула царица на любимого шута, по кличке Нос, который так и вился у ног державной госпожи, словно преданный пёс.
— Дай нам послушать стихосложение сего хвата! — уговаривала завистливого урода царица. — Не ремствуй чрез меру. Наших милостей и на тебя, и на него хватит!.. На вот…
Тяжёлая груша, брошенная царственной, белой и полной, хотя слишком большой рукой, была совсем по-собачьи, ртом, на лету, подхвачена горбуном-шутом. Чавкая, стал он уплетать сочный плод. Анна обратилась снова к поэту:
— Читай, коли не больно длинно оно у тебя. Уж просим: пощади, помилуй!..
— Сочинение моё много кратче твоих добродетелей и великолепий, всещедрая монархиня!
Отдав ещё пару поклонов, он стал в позу и начал читать с повышенным выражением, громко и нараспев:
Светом Анна — осияна!
Восклицайте все: «Осанна!..»
Императорского сана
Процветай украса, Анна!..
Всякий громко пой осанну!
Уму Анны, её сану…
Солнце, зори — в Анны взоре:
В дружном хоре вскликнем вскоре:
«Минуй, горе, нашу Анну!»
Все… по…
Докончить панегирика ему не пришлось.
Уже при начале второго куплета Анна, незаметно озираясь, грузно налегая на спинку своего кресла, дала знак обоим врачам, и те снова поднесли ей флакон с солями, повторили приём возбуждающих капель… Но это не помогло. С лёгким стоном Анна снова склонилась на руки Бидлоо и Бирону и теперь на несколько мгновений совершенно потеряла сознание.
Гости вскочили с мест в тревоге, с говором… Музыканты на хорах, полагая, что ужин кончился, грянули молодецкий марш.
— Сидите… не вставайте! — прорезал общий гул и говор резкий, властный голос Бирона. — Это пустое… Её величеству лучше… Не тревожьте государыню беспокойством своим!.. Музыку остановить… Молчите там… гей, вы, музыканты!..
Музыка стала не сразу, нестройно затихать… Гости, бледные, напуганные, кто стоял, кто опустился на свои места… Говор смолк… замирали оборванные звуки отдельных инструментов, не успевших сразу остановиться… Наконец все утихло.
Читать дальше