Том Холт - Козлопеснь

Должно быть, я уснул — я сильно устал — потому что очнулся от толчка, которым наградил меня старик. Сперва я не мог вспомнить, где мы и что происходит.

— Я добыл тебе мула, — сказал он. — Иди и посмотри на него.

Я кое-как собрался и последовал за ним наружу. К сухому фиговому дереву было привязано самое жалкое существо, какое можно найти за пределами серебряных рудников. С первого взгляда было ясно, что все ребра у него на месте, но этим его стати и ограничивались.

— Мул моего соседа, — гордо сказал старик. — Я его только что купил. Он твой за четыре статера.

Я расхохотался — не из торгашеской хитрости, но искренне. Старик насупился и сказал: ладно, два статера. Хихикая, я выудил из кошелька два статера и протянул их ему. Едва монеты коснулись его ладони, он стал похож на Прометея, получившего огонь с небес.

— Погоди-ка, —сказал я. — Если у тебя не было денег, то как ты его купил?

— Мы тут не за деньги торгуем, — произнес он мрачно. — Деньги — это про запас. Я дал ему две мотыги и мешок фиг.

— Он тебя ограбил.

— Это отличный мул, — сказал он уверенно. — Он может идти целый день, а кормить его особо не надо. Я его с рождения знаю, бедолагу.

— Сходи-ка лучше взгляни на моего друга, — сказал я. — Ему нехорошо.

Старик захихикал, и на мгновение меня охватило ужасное подозрение. Но когда мы вернулись в хижину, Аристофан мирно спал.

— Древнее лекарство никогда не подводит. Даже на греков действует, — добавил старик в изумлении. — Но я подумал, что в греках вообще больше зла, и положил всего с горкой.

— Значит, он поправится?

— Очень скоро поправится, — сказал старик с гордостью. — Имей в виду, если б ты его ко мне не принес, он бы сдох у тебя на спине.

Я мрачно кивнул и вручил ему аретузу в четыре статера. Он принял ее, как мать берет дитя из рук акушерки, уселся на кувшин у треножника и некоторое время с ней игрался, втирая в монету жир с волос, пока она не заблестела.

Меня вроде как должно было бы клонить в сон, но почему-то не клонило, а старик не выказывал никаких признаков усталости. И вообще для такой развалины он был на диво бодр. Насладившись созерцанием профиля госпожи Аретузы, он повернулся ко мне и сказал:

— Так ты, значит, солдатик, пацан?

— В некотором роде, — сказал я; довольно давно меня никто не называл пацаном.

— Афинянин, говоришь?

— Верно.

— Афины — это где-то в Греции, так?

— Да.

Он пожал плечами в знак того, что поздно по этому поводу переживать.

— И с кем же мы воевали?

— С нами.

— Чего?

— Вы воевали с нами. Сиракузцы воевали с афинянами.

Он посмотрел на меня, как на безумца.

— Афиняне воевали с сирказузцами?

— Да. Я думал, ты знаешь.

— До нас тут новости редко доходят, — сказал он, и было ясно, что они не доходят почти никогда. — А почему?

— Почему что?

— Почему афиняне воевали с сиракузцами?

— Такое у них было настроение.

Объяснение вроде бы его удовлетворило, поскольку он вернулся к изучение монеты. Мне захотелось есть, я развязал мешок и отсыпал к чашку немного муки.

— Вода найдется? — спросил я, со значением поглядывая на три четверти полный кувшин на полу.

— Нет, — ответил он.

— Дашь воды, получишь муки.

Он протянул мне кувшин и деревянную чашу. Я отсыпал в нее чуть-чуть муки.

— А ему? — спросил я, кивнув в сторону Аристофана.

— Утром, — старик разводил себе болтушку. — Мед есть?

— Меда нет, есть луковица.

— Луковица! — его лицо выражало изумление: полноте, да есть ли предел моей способности извлекать на свет все новые и новые предметы роскоши? Я разрезал луковицу пополам подобранным с полу маленьким ножом и бросил ему половину. Он поймал и вгрызся в нее, как в яблоко.

— Я растил лук, — сказал он. — Но года три назад он не пророс.

— Чего снова не посеял?

— У соседей тоже не пророс, — ответил он. — Может, в Акрах и остался лук, но я там не был лет сорок.

— В деревне в дне пути отсюда есть лук.

— Да пошел это лук, — сказал старик. — Значит, афиняне дрались с сиракузцами?

— Точно.

— Глупость какая-то, если хочешь знать. Я когда-то был в солдатах, — сказал он, как будто вдруг припомнив. — Но мы воевали с карфагенянами. Это было очень давно. Мне было тогда восемь.

— Не маловато ли для службы?

— Мы тогда раньше становились мужчинами. Тогда на Сицилии были еще цари — Гиерон или Гелон, я уже не помню. Это было когда персы воевали с греками, — сказал он со значением, будто открывая страшную тайну. — Но мы воевали с карфагенянами. Это было очень давно.