Том Холт - Козлопеснь

— Вампир, — отозвался Аристофан. Я подставил чашу и он наполнил ее.

— Где ты нашел это вино? — спросил я.

— На Сицилии, — ответил он. — Тебе что, нечем сейчас заняться?

Я выпил вино и оставил его в покое. Затем появился, широко шагая, сам Демосфен в красном плаще и блистающих доспехах, и я отступил в сторону, пропуская его. Проходя мимо, он повернул голову и сказал: — Привет, Эвполид, — как в тот день в Афинах, когда меня вызвали в Совет. Прежде чем я успел ответить, он уже удалился, мелькая в свете костров: как всегда деятельный, кипящий энергией, добивающийся во всем совершенства, как и подобает герою.

— Где каменщики, чтоб им провалиться?! — услышал я его крик. — И видел ли кто-нибудь главного плотника? Шевелитесь же, я не могу ждать всю ночь. — К нему побежали и он скрылся из глаз за множеством плащей. Тут кто-то окликнул меня из глубины палатки. Я обернулся.

— Кажется, я узнаю тебя, — сказал Никий. — Давненько мы не виделись.

Я не нашелся, что ответить. С того момента, как мы ступили на землю Сицилии, Никий превратился в мишень для злых острот, и я отпустил их не меньше прочих. Было очень странно видеть его — второго командующего этим великим предприятием. Он выглядел очень больным и не носил доспехов. Он сидел на деревянном стульчике с грудой восковых табличек на коленях, определенно разбираясь с какими-то мелкими огрехами в списках припасов, о которых никто, кроме него, и думать бы не стал.

— Добрый вечер, стратег, — сказал я. — Ты не идешь с нами? — Прозвучало так, будто мы собираемся на пирушку, и он покачал головой и сказал, что его не пригласили.

— Я останусь здесь с резервом и присмотрю за лагерем, — добавил он, и к своему изумлению я расслышал горечь в его словах. — Так будет лучше для всех, — продолжал он. — Я бы только путался под ногами. Демосфену бы пришлось советоваться со мной по тактическим вопросам, а что я могу ему сказать?

У меня возникла та же проблема, и потому я молчал и и крутил пряжку ремня.

— Ничего не выйдет, — сказал он наконец. — Демосфен дурак.

Этого я снести не мог.

— Знаешь, что, — выпалил я — ибо я был афинянин, полноправный гражданин Города, и мог говорить все, что захочу, — Ты поступаешь очень умно, отсиживаясь здесь. Пускай Демосфен спасает твою жизнь.

Он не разозлился и не оскорбился.

— Вот о чем поведает твой хор, когда ты вернешься домой? — спросил он. — Что Никий выпустил быка из загона, и Демосфену пришлось его загонять? Объяснить тебе кое-что, юноша?

— Если хочешь, стратег, — сказал я наглым тоном.

— Афиняне отправили дурака, — медленно сказал Никий, — на дурацкое дело, и дурак его запорол, ибо это было неизбежно. Затем афиняне отправили на дурацкое дело многомудрого мужа, и он выставит себя еще большим дураком, ибо он в дурацких делах дилетант . Им следовало подождать, пока первый дурак не свернет себе шею.

Я начал испытывать сильное беспокойство. С Никием что-то было крепко не так — не в его духе было выражаться, как пьяный оракул — но что именно с ним не так, я знать не хотел. Я попятился из палатки и поспешил прочь, как будто встретил призрака. Вскоре я наткнулся на Калликрата и Зевсика и мы скоротали время до первой стражи, когда должны были выступать, разыскивая бурдюк Аристофана. В конце концов мы его нашли — он был спрятан под кустом, но увы, распить его уже не успели; мы вылили вино, наполнили бурдюк водой и положили на прежнее место.

Как ни странно, сейчас кошмары про Эпиполы мне почти и не снятся. Сразу по возвращении я видел их беспрерывно, но с годами они выцвели и их заменили составные сны, касающиеся широкого круга вопросов. Однако до этого они были чрезвычайно жизненными, и против обыкновения, проснувшись, я помнил их невероятно четко. И это имеет прямое отношение к тому, что я собираюсь рассказать дальше, ибо по прошествии всех этих лет невозможно с уверенностью отделить настоящие воспоминания от слегка подчищенной и усиленной их версии, предстающей нам в кошмарах. Поэтому те, кто хорошо знает это место, и способны заметить, что овчарня их моего рассказа невозможна в реальности, потому что это не овчарня, или в реальности эта овчарня переполнена и спрятаться в ней невозможно, или на ее месте располагается откос с несколькими не относящимися к моему рассказу оливами, пусть придержит эти сведения при себе. Мои Эпиполы имею примерно такое же отношение к реальному холму, как Ахилл Гомера — к реальному человеку, кем бы он не был. Недостаток точности компенсируется более чем равноценно авторским взглядом, а всякая коррекция реальности в строго литературном смысле необходима.