Том Холт - Козлопеснь

♦

— Бога ради, женщина, перестань суетиться, — сказал я Федре, собираясь в Пирей, — и пожалуйста, не беспокойся. Не успеешь оглянуться, как мы вернемся.

— Ты твердишь — не беспокойся, не беспокойся, — сказала она, привязывая мешок с продуктами к моему щиту, — я совершенно не беспокоюсь. Если кто тут и беспокоится, так это ты. Ты уверен, что ничего не забыл?

— Разумеется, я ничего не забыл.

— Запасные одеяла?

— Взял.

— Чистая туника?

— Взял.

— Нитки и иголку?

— Взял.

— Запасной подшлемник?

— Ох, будь я проклят, нет! Так и знал, что что-нибудь да забуду.

Она триумфально ухмыльнулась.

— Я запаковала его вместе с едой. Он будет сильно вонять сыром, но это ничего.

— Стерва, — сказал я. — Ты сделала это специально.

Я выглянул за дверь. Небо начало розоветь, скоро рассветет.

— Гектор, отправляясь на битву, не называл свою жену стервой, — сказала Федра.

— Но Андромаха была любящей, красивой и доброй женой, — сказал я. — А ты стерва.

— А, ну тогда ладно, — сказала она.

Я нахмурился.

— Ты что ли не хочешь оставить за собой последнее слово, Федра? — спросил я. — Это на тебя не похоже.

Она улыбнулась.

— Скажу его, когда вернешься, — сказала она. — Стану тут придумывать оскорбления, как раз будет чем занять время. Ох, Эвполид, в доспехах ты выглядишь дурак дураком.

— Я и чувствую себя дураком, — сказал я, покачав плюмажем. — Тот, кто придумал воткнуть пучок конского волоса в шлем, должен бы за это ответить. Добра тебе.

— Спасибо, — сказала она. — К твоему возвращению столько зла накоплю. Ты же вернешься, правда?

— Я отвечу — да, и ты тут же скажешь — жалко?

— Точно, — она поцеловала меня и натянула мне шлем на нос. — А теперь иди, а то опоздаешь, и я познаю позор жены единственного человека, который не успел на корабль.

Она вытолкала меня за дверь и захлопнула ее, а я пошел прочь так быстро, как мог, и не оборачивался.

По пути в Пирей я столкнулся с Калликратом — в буквальном смысле, поскольку шлем все время сползал на глаза, и я то и дело слеп. Несколько мгновений я не узнавал человека в доспехах, на полу плаща которого я только что наступил; но едва он обругал меня неуклюжим идиотом, я признал голос.

— Калликрат! — сказал я. — Чего это ты так вырядился?

— Кто это там под этим ночным горшком, уж не Эвполид ли? — он поправил мне шлем. — Я как раз шел к тебе. Подумал, что мы могли бы пойти в Пирей вместе.

Я уставился на него.

— Ты тоже плывешь на Сицилию? — спросил я.

— Совершенно верно, — сказал он. — Последние дополнения к списку, прямо с утра. Забирают всех.

Я был в таком восторге, что лишился дара речи.

— Да это же прекрасно! — вскричал я наконец. — До чего же я рад это слышать!

Калликрат нахмурился, как во времена моего детства, когда я отчебучивал какую-нибудь дурость.

— За что ты так? — спросил он. — Что плохого я тебе сделал?

— Но разве ты не хочешь плыть, Калликрат? — спросил я, заинтригованный. Он только покачал головой.

Чем ближе мы подходили к докам, тем более людно становилось на улицах, и я никогда не видел более завораживающего зрелища. Это было нечто среднее между карнавалом и похоронами. Тут были и танцоры, и флейтисты, и женщины с гирляндами цветов — а рядом с ними шли жены и матери, одетые в траур, рыдая и вскрикивая, пока их мужчины пытались выдрать свои плащи из их пальцев. Были тут колбасники, поэты, художники с мольбертами, предлагающие за пять минут написать портрет отбывающего героя на амфоре или на кувшине для масла всего за одну драхму, женщины из деревень, торгующие амулетами от сглаза; полировщики копий и плюмажники, ремесленники, ремонтирующие щиты за пять минут, предсказатели судьбы и продавцы кильки (на случай, если кто-нибудь забыл дома паек); кредиторы в поисках должников, ростовщики, арендаторы, желающие взять землю в пользование, и собственники земли, желающие получить арендную плату, торговцы, скупающие долю в добыче, старые солдаты, готовые за обол рассказать все, что они знают о Сицилии. И прямо под самым роскошным плюмажем, который мне доводилось видеть — Аристофан, сын Филиппа, дающий последние указания своему начальнику хора насчет двух пьес, которые он передал последнему на попечение — на тот случай, если вернется слишком поздно, чтобы заняться ими самому.

Мы с Калликратом обошли его по дуге — он был в другом отряде и отплывал на другом корабле — заняли место в строю и стали ждать, когда выкликнут наши имена. И пока мы стояли, я заметил голову, которая торчала над всему прочими. На ней криво сидел мятый, зеленый от старости шлем, который, вероятно, бывал в переделке еще во времена Фемистокла, а она декламировала пассаж из « Семеро против Фив» веселящейся аудитории.