Элли Мидвуд - Австриец

Лидер нашей роты вызывал нас по двое, потому как только двое могли принести клятву одновременно, совсем не как в прежние времена, когда главнокомандующие принимали присягу сразу чуть ли не у целого полка. Это тоже делалось с определенной целью: нас было еще очень мало, избранных служить самому фюреру, и наши командиры сделали так, чтобы мы поняли и оценили величайшее доверие, оказанное нам. Первые СС были сформированы в 1925; мой же номер был всего 13039. Всего чуть больше тринадцати тысяч были признаны достойными быть принятыми в ряды одетых сплошь в черное СС, в течение шести лет.

Сияющая улыбка переполняющей меня гордости от того, что я стал частью чего-то настолько грандиозного, не покидала моего лица все то время, пока рейхсфюрер произносил вступительную речь. Дома, в Австрии, мы довольствовались только слухами о них, читали о них, но они тем не менее всегда оставались чем-то таким же загадочным, как мифический Атлантис для нас — элитный режимент, подчинявшийся непосредственно Адольфу Гитлеру. Когда наконец назвали мое имя, вместе с моим новым товарищем, мы выступили вперед и заняли позиции друг напротив друга, перед лидером нашего режимента, который держал сложенный флаг с кроваво-красной в свете факелов свастикой, и огонь от новой, только что зародившейся во мне слепой преданности отразился и в его глазах. С благоговением мы дотронулись одной рукой до священного флага, подняли правую вверх, и принесли клятву, которая навеки связывала нас абсолютной верностью нашему фюреру, Адольфу Гитлеру, и нарушение которой каралось смертью. Мы поклялись защищать и последовать за ним даже в небытие, и многие из нас впоследствии там и сгинули.

— Я клянусь тебе, Адольф Гитлер, как лидеру германского рейха, в верности и храбрости. Я клянусь тебе и лидерам, что ты назначил для меня, абсолютной верности до самой смерти. Да поможет мне Бог, — наши голоса закончили в унисон, сверкающие глаза смотрят друг в друга как на новообретенную семью. Да, после того дня все изменилось.

Мелита — моя подруга, поверенная и любовница, которая наотрез отказалась когда-либо выходить замуж, чтобы не привязывать себя к кухне, детям и «прислуживать какому-то недоноску», как она это называла, встречалась со мной, когда я не был занят работой в конторе отца или не ездил в Германию по своим новым делам. Она закончила свой медицинский факультет и теперь работала единственной женщиной-психиатром в Линце, мечтая о временах, когда Германия и Австрия наконец воссоединятся, чтобы начать работать там. Членом партии она стала еще раньше меня.

Мелита со своей обычной игривой ухмылкой наблюдала, как я примерял новую форму перед зеркалом квартиры, что я недавно начал снимать.

— Как же тебе идет, с ума можно сойти! Все девчонки должно быть так к тебе на шею и вешаются.

— Немецкие девчонки, — улыбнулся я в ответ. — Это все еще незаконно, носить эту форму в Австрии.

— А жаль. — Она встала с софы и подошла ко мне, обнимая меня сзади и прижимаясь виском в моему плечу. — Я бы была не против, если бы такие красавчики, как ты, расхаживали везде в форме.

— Я даже не сомневаюсь! — Я рассмеялся.

У нас с Мелитой были довольно странные отношения: мы могли не видеться по несколько месяцев, а затем случайно столкнуться на улице, зайти выпить кофе, и уже час спустя валяться в кровати, как если бы никогда не расставались. Затем мы целовали друг друга в щеку, махали на прощание и забывали о существовании друг друга до следующей встречи или телефонного звонка. Иногда я звонил ей, когда меня что-то начинало беспокоить, и она всегда внимательно меня выслушивала, пусть даже и была в тот момент чем-то занята, и всегда помогала мне с советом. Иногда, правда, весь совет заключался в том, чтобы прекратить канючить и вести себя, как нормальному мужику, а не избалованной прусской аристократке. Уж не знаю, почему именно прусской, но это было одно из её любимых выражений, которое всегда меня смешило и подбадривало несмотря на то, что меня там раньше такое тревожило.

У Мелиты были свои любовники, у меня свои подружки, и мы частенько обсуждали новую пассию безо всякой ревности, таким же отвлеченным тоном, каким мы обсуждали политику. Мы никогда не были влюблены друг в друга, Мелита и я, но как ни странно, между нами была настолько необъяснимая близость, которую я так искал в других женщинах и так и не мог найти, пока не встретил мою Аннализу. Однако, тогда еще было слишком рано о ней говорить. В тридцать первом она была еще совсем ребенком, маленькой одиннадцатилетней девочкой с белокурыми хвостиками и любимой куклой под мышкой, а потому встреть я её тогда, вряд ли она произвела бы на меня такое же впечатление, как восемь лет спустя. В тридцать первом Мелита была моим единственным настоящим другом.