Элли Мидвуд - Австриец

— Никто. Мой второй адъютант. Но он тоже погиб, как и первый.

— Вы все еще не подписали ваш иск. — Он протянул мне ручку.

Я взглянул на нее и криво ухмыльнулся. Как мне было объяснить ему, что я точно так же подписывал все те приказы, с единственной разницей в том, что Гиммлер клал их на мой стол, а не он, военный психиатр. Только вот раньше я подписывал чужие смертные приговоры, а сегодня подпишу свой собственный. И всё же, какой у меня был выбор?

Я твердо сжал ручку и начал выводить мое имя на первой странице, отчаянно желая, чтобы она снова была рядом, пусть и в последний раз, только пусть постоит рядом со мной и пусть ненавидит меня, если хочет; только бы увидеть её еще разок, самого дорогого на свете человека, который разглядел и полюбил-таки человека в чудовище, в которое я превратился. Я всего лишь хотел, чтобы она и наш сын были рядом.

— Я хочу мою семью, — я проговорил уже вслух, сквозь слезы, надеясь, что каким-то волшебным образом сила моего голоса заставит их здесь появиться. Обвинительный иск соскользнул с моих колен, когда я отвернулся от Гилберта и уткнулся лицом в подушку. Он неловко вздохнул, подобрал бумаги и ушел, не сказав ни слова.

Мой отец подобрал свой вещевой мешок с пола и ушел, не сказав ни слова. Может, это было и к лучшему. Он не любил слезливых прощаний, да к тому же он уже сказал свои напутствия прошлой ночью, когда никто из нас не мог уснуть. Мы просидели за кухонным столом почти до рассвета; мама все пыталась притвориться, что не плачет, а отец все хмурился над своей чашкой с кофе.

Роланд уснул ближе к полуночи на отцовских руках и, несмотря на протесты матери, он сам отнес и уложил его в кроватку. Вернеру и мне позволено было остаться с ними на кухне, но, по правде говоря, я даже завидовал немного моему самому младшему брату, потому как он был еще слишком мал, чтобы понимать, что эта ночь вполне могла быть последней, когда мы видели нашего отца живым.

После того, как сербские националисты совершили покушение на нашего австрийского герцога Франца Фердинанда и его жену, расстреляв их обоих в открытой машине, наше правительство объявило войну Сербии. Отец вообще-то утверждал, что герцог был всего лишь удобным поводом для нас, чтобы забрать наконец-то назад земли, на которые у правительства давно глаз горел. К тому же, Германская Империя пообещала свою поддержку, согласно ранее заключенному между нашими странами пакту. Мне всего через два месяца должно было исполниться одиннадцать, поэтому было вполне понятно, почему вся эта политика так мало меня интересовала. Только вот как я мог знать, что это все коснется меня самым прямым образом, когда моего отца призовут в армию?

— Эрнст? — Отец тронул кончиком пальца мой нос и улыбнулся. Всего несколько часов назад он принял ванную, побрился и надел свою новую униформу. Её особый, шерстяной, ни с чем не сравнимый запах все еще жив в моей памяти, а тогда я просто наблюдал, как он полирует до блеска свои сапоги, разглаживает китель и зачесывает непослушную, темную гриву назад. После всех приготовлений он сел рядом со мной за стол и попытался отвлечь меня от моих мрачных мыслей старой шуткой. — Что нос повесил?

Я выдавил из себя смешок только чтобы не обидеть его и снова уставился в свою чашку. За плотно сжатыми губами я пребольно кусал кончик собственного языка, только чтобы не разреветься при нем. Мой отец всегда презирал слезы, и к тому же, я был уже слишком большой, чтобы плакать, даже несмотря на то, что мне впервые в жизни пришлось столкнуться с чем-то настолько душераздирающим, как прощание с тем, кого я любил всецело и безраздельно, и кого я мог никогда больше не увидеть.

— Я знаю, как тебе сейчас тяжело, сынок. — Его тяжелая рука легла мне на плечо, и я едва сдержался, чтобы не обнять её обеими руками. Я так хотел уцепиться за его китель, умолять его не оставлять нас одних или уж лучше взять меня с собой, если уж так надо было. Вместо этого я только сглотнул все слезы и продолжал сосредоточенно разглядывать чаинки на дне. — Поверь, мне сейчас так же тяжело, как и тебе. Мне невыносима сама мысль, что я оставляю вас четверых, без моей защиты и поддержки. Но тем не менее, в жизни каждого мужчины есть что-то нечто большее, чем его эгоистичная любовь к спокойной и мирной жизни. Это что-то — долг перед Родиной, Эрнст. Это большая честь за нее сражаться. Поэтому-то наша армия и не берет всех подряд в свои ряды, только самых сильнейших. Это привилегия, сын, а потому ты и не должен расстраиваться из-за того, что я ухожу, чтобы принести отмщение тем, кто по праву это заслужил. Ты должен гордиться этим.