Иван Кудинов - Окраина

— Знаете, — сказал он задумчиво и вовсе не то, что следовало бы, наверное, говорить в подобных случаях, — знаете, Оля, как в детстве называла меня мать? Шоня, Шонюшка… Как все это было давно!..

Ольга сквозь слезы улыбнулась.

— Шоня? Какое славное, необычное имя! Шоня… Можно я буду вас так называть? Афанасий Прокофьевич…

Она вдруг порывисто прижалась к нему, прильнула, и Щапов понял, что ничего уже не изменить, то есть нет, совсем наоборот — вся жизнь его с этой минуты круто повернулась, переменилась.

— Шоня, Шонюшка мой, — шептала Ольга. — Афанасий Прокофьевич, хотите, сегодня же, сейчас же стану вашей женой? Афанасий Прокофьевич…

Щапов бережно сжимал ее плечи и ничего не говорил. Ранние петербургские сумерки медленно заполняли комнату, и в этой зыбкой текучей синеве, казалось, растворяется весь громадный, загадочный и бесконечный мир…

После освобождения из крепости Потанин еще некоторое время оставался в Петербурге, но мысленно был уже дома, в Сибири. Готовился к отъезду. Он похудел, отпустил бороду и стал как бы выше, а может, и вправду подрос. Зашел как-то к Семенову, с грустью говорил:

— Вот и кончилась, Петр Петрович, моя петербургская эпопея.

Семенов пытался его успокоить:

— Эпопеи кончаются, а жизнь продолжается.

Потанин согласился: да, да, это верно, человек должен уметь распоряжаться своей жизнью.

— Добавлю к тому, — заметил Семенов, — способности ваши к наукам очевидны, немалого вы уже успели добиться. Это отмечали все, когда вас принимали в члены Российского географического общества. Так что, — весело улыбнулся, — эпопея ваша, Григорий Николаевич, только начинается.

— Да какие там заслуги, — смущенно возразил Потанин и, поколебавшись, не очень уверенно проговорил: — Петр Петрович, хочу вас просить об одном одолжении.

— Все, что в моих силах.

— Если можно, Петр Петрович, черкните сибирскому губернатору несколько слов. — Смутился, видимо, считая бестактной свою просьбу, покраснел. — Дескать, не совсем конченый человек Потанин и может быть полезным еще обществу…

Семенов захохотал, обнял Потанина за плечи.

— Какие могут быть сомнения? Непременно напишу. А теперь и у меня к вам просьба… — поглядывал с хитрецой. — Надеюсь, не откажете? Ну, так слушайте: как только приедете в Омск, тотчас разыщите Струве, он уже там — готовит экспедицию на Зайсан и в Восточный Тарбагатай. Передадите ему от меня поклон и письмо. Думаю, для вас работа в экспедиции Струве окажется не бесполезной.

— Сочту за счастье, если так будет.

— Отчего же не быть? Так и будет, — сказал Семенов.

Вечером у Потанина, где-то между Малым и Средним проспектами, в доме Вельбрехта, собрались друзья. Устроили ужин. Нечто вроде проводин. Ядринцев с Наумовым занялись сервировкой стола, водрузив в центре пару бутылок лучшего шустовского коньяка. Омулевский, потирая ладони, прищелкивал языком:

— Вот это по-сибирски, с размахом. Эх, друзья! Все на свете трын-трава, радости и муки…

— Лишь была бы голова, молодость да руки!.. — подхватил Ядринцев. Потанин, поглаживая бородку, к которой он, как видно, еще не привык, ворчливо, на правах старшего, отчитывал друзей:

— Ну, знаете, сие похоже на расточительство.

— Ничего, ничего, — смеялся Ядринцев, подмигивая друзьям, — и мы не лыком шиты. Можем себе позволить? И потом, сообщу по секрету: Наумов сегодня богат, гонорар получил изрядный. Редактор «Искры» Василий Степанович Курочкин раскошелился. Или вы не читаете «Искру»? Позор, позор! Весь Петербург уже знает, только и разговоров, что о рассказе Наумова «Горе обличителю»… Не горе, а ура обличителю!

— Будет тебе, — остановил его Наумов, но Ядринцева унять не так просто. — Нет, нет, вы только подумайте: родился новый писатель, сибиряк, а мне запрещают об этом говорить! А между тем, друзья, радует и обнадеживает это по-настоящему, — как-то незаметно перешел от шутливого тона к серьезному, приподнято говорил. — Сибирь заявляет о себе! Имена Щапова и Менделеева известны теперь каждому, кто интересуется передовой жизнью России. Стихи Омулевского, рассказы Наумова… Но вот парадокс: есть сибиряки ученые, поэты, беллетристы, а в Сибири им негде приложить свои силы: нет ни своих журналов, газет, ни своего университета… Замкнутый круг. Один Щукин подвижничает, спасибо ему.

— В подвижничестве ему, конечно, не откажешь, — сказал Потанин. — Но уж больно легко, если не сказать легкомысленно, подходит он ко всякому серьезному делу. Вот и журнал задумал основать…