Александр Чаковский - Победа

— Быть, так сказать, «прозападником» — это одно, такие в нашей стране еще есть, — пояснил Берут, — а вот открыто возражать против возвращения Польше ее исконных земель, отторгнутых немцами, — это уже другое. Вряд ли после того можно рассчитывать на сочувствие поляков.

— Вы хотите сказать, что Миколайчик в данном случае не очень заинтересован афишировать свою поддержку Черчиллю? — Сталин произнес эти слова медленно и испытующе взглянув на главу польской делегации. — Может быть, и вам, товарищ Берут, из тактических соображений выгоднее, чтобы польский народ считал, что его делегация была единодушна при переговорах в Потсдаме?

— Нет, товарищ Сталин, — твердо возразил Берут, — нам выгоднее, если уж употреблять это слово, чтобы народ знал, кто в правительстве на деле за сильную и независимую Польшу, а кто против этого. Знал и учитывал бы на предстоящих выборах.

Сталин кивнул согласно:

— Вам виднее. А чем же Миколайчик аргументировал свое предложение о засекречивании переговоров?

— Об аргументах он не очень заботится, — убежденно сказал Берут. — Его оружие — шантаж и всяческий буржуазно-националистический хлам.

— Хлам — не очень удачное слово, товарищ Берут, — с упреком отметил Сталин. — Политик-марксист обязан считаться с реальностью. Наше совместное участие в войне ослабило в сознании миллионов поляков антирусские настроения. Но не у всех и не полностью. Нам, коммунистам, долго еще придется считаться с этим. И лучшей пропагандой в пользу нашего братского союза должны служить факты. Факты сегодняшних дней.

— Миколайчики никогда не будут считаться с фактами, если они им не выгодны, — заметил Гомулка.

— Вы так полагаете? — усомнился Сталин.

За Гомулку ответил Берут:

— Мы, товарищ Сталин, считаем, что Миколайчик почувствовал себя в западне. И хочет выскочить из нее. С нашей помощью.

— А точнее? — заинтересовался Сталин.

— Не поддержать каким-либо демагогическим способом англичан и американцев Миколайчик не сможет. Не посмеет. Да и не захочет. Но если наш народ узнает, что, когда решалась судьба исконных польских земель, он встал против чаяний всех или по крайней мере большинства поляков, его песенка будет спета. Потому он и ратует за секретность переговоров. Хочет и верность своим хозяевам соблюсти, и польский капитал приобрести. А это невозможно.

— И вы?.. — начал было Сталин.

— И мы, — закончил Берут, — вовсе не намерены выручать его из западни, в которую он сам загнал себя. Я отверг его домогательства, сказал, что стою за полную гласность предстоящих переговоров.

— Логично, — одобрил Сталин. — А не боитесь, что он скажет, будто все это подстроил Сталин?

— Товарища Сталина в самолете не было. Это — первое. А во-вторых, я никогда не скрывал, что всегда поддержу все то, что делает Советский Союз на благо будущей Польши. Так что бояться мне нечего.

— Ну и товарищ Сталин не из трусливых, — резюмировал Сталин.

Было одиннадцать часов дня, когда польская делегация появилась под сводами замка Цецилиенхоф. В 12 часов 30 минут ее проводили в тот самый зал, в котором в пять часов предстояло собраться на очередное заседание «Большой тройке».

А пока здесь сидели за круглым столом Бирнс, Иден и Молотов, а за их спинами — два переводчика с польского: на английский и на русский.

За небольшими столиками расположились американские, английские и советские эксперты и советники.

При входе в зал возникло некоторое замешательство. Берут посторонился, уступая дорогу Осубке-Моравскому, Гомулка, наоборот, слегка подтолкнул вперед Берута, офицеры безопасности трех стран, плохо зная в лицо делегатов, попытались навести порядок, и в результате впереди всех оказался Миколайчик. Он и вошел в зал первым, вроде бы растерянно разводя руками, показывая тем самым, что это случилось не по его вине.

Молотов чуть поморщился, сделал было движение навстречу Беруту и Осубке, но, поскольку Бирнс и Иден не поднялись со своих мест, он тоже остался в своем кресле.

Берут вежливо поклонился. Остальные члены делегации тоже наклонили головы.

— Садитесь! — сказал по-английски Бирнс, указывая на противоположную сторону круглого стола.

Бирнс, чьи мысли были прикованы к предстоящему вечернему заседанию Конференции, точнее к тому главному, что должно произойти в конце заседания, неприязненно рассматривал людей, рассаживающихся напротив него. Вместе с Иденом он заранее отрепетировал ход встречи, а сейчас старался разобраться, «кто есть кто», который здесь — Берут, который — Миколайчик. Американский переводчик шепотом помог ему в этом.