Александр Чаковский - Победа

Но что именно? Еще одно успешное испытание? Или, может быть, срок применения бомбы против Японии? Конечно, все это важно, очень важно, но не требует немедленной встречи. Неужто Трумэн решился на крайнее, видя, что Сталин не идет на уступки ни в чем существенном?..

Через несколько минут британский премьер был уже на Кайзерштрассе.

— Мы долго думали, — сказал ему Трумэн, подождав, пока Черчилль усядется в глубоком, обитом красной кожей кресле, — как сообщить Сталину о нашей атомной бомбе. Ведь Стимсон говорил вам, что мы намерены пойти на это?

— Да, — настороженно ответил Черчилль и вытянул свои толстые руки на подлокотниках.

— Признаться, я предпочел бы этого не делать, — с сомнением сказал Трумэн. — Мне хотелось, чтобы эффект был внезапным и ошеломляющим. Пусть бы все сразу увидели нашу бомбу в действии.

— Вы имеете в виду Японию?

— Да. Но и русских тоже. Удар по Японии отзовется эхом и в России. Однако утаивание наших намерений от Сталина имеет и свои отрицательные стороны. По крайней мере здесь, в Потсдаме, мы не получим от нашей бомбы никакой выгоды. Мощнейшее средство давления на Сталина останется неиспользованным. Есть и другая сторона дела. Вы представляете, какими глазами будет смотреть на нас Сталин, если узнает о бомбе, только когда мы ее применим. Он станет обвинять нас в нелояльности к нему, в том, что нам нельзя верить, мы ненадежные союзники, ведем двойную игру и тому подобное.

— Вы полагаете? — спросил с усмешкой Черчилль. И добавил: — В большой политике игра всегда двойная.

— Но это не должно быть известно партнеру, — назидательно сказал Трумэн и после короткой паузы продолжал: — Все-таки Сталина надо информировать. Я уверен, что, заполучив такую информацию, он проявит большую уступчивость на нашей Конференции. Мой вопрос к вам, сэр, сводится к следующему: в каких выражениях, то есть что именно я должен сообщить Сталину о бомбе?

Черчилль не спеша вытащил из нагрудного кармана сигару и ответил улыбаясь:

— Когда я долго не курю, то чувствую себя как в безводной пустыне.

Разумеется, он не снизошел до того, чтобы впрямую попросить у некурящего Трумэна разрешения закурить. Отколупнул кончик сигары ногтем, сунул ее в левый угол рта, тщательно раскурил и выпустил в сторону Трумэна несколько клубов густого дыма.

— Итак, — недовольно сказал Трумэн, — я жду ответа.

— Я полагаю, — еще раз пыхнув на президента дымом, сказал Черчилль, — какие бы слова вы ни употребили, их смысл для Сталина должен звучать примерно так, как та надпись, которая появилась на стене пиршественного зала у вавилонского царя.

— А что там было написано? — не без раздражения спросил Трумэн.

— Я не имею в виду буквальный смысл слов. Они могут быть самыми обычными. Речь идет о грозном предостережении.

— И я должен его сделать Сталину?

— Разумеется. Иначе игра не будет иметь смысла.

— Я предпочитаю иной ход, — возразил Трумэн раздумчиво. — Надо сказать нечто такое, что лишило бы русских возможности в будущем упрекать нас в нарушении союзнического долга и… вместе с тем ничего не сказать по существу.

— Сталин попробует припереть вас к стенке дополнительными вопросами.

— Я отвечу, что мы сами еще не до конца информированы нашими учеными.

— Значит, весь смысл вашего намерения заключается в том, чтобы не дать Сталину оснований впоследствии упрекать вас? Хотите выглядеть в его глазах джентльменом? — с нескрываемой иронией спросил Черчилль.

— Я всегда старался оставаться джентльменом, — несколько напыщенно ответил Трумэн.

— Но Сталину, только не обижайтесь, пожалуйста, Гарри, — с улыбкой произнес Черчилль, — плевать на ваше джентльменство. Для него вы всего лишь продукт империализма. Могу вас утешить — я для него тоже продукт. Феодально-капиталистического, аристократически-олигархического симбиоза.

— Что за абракадабра?

— Тем не менее в его марксистской интерпретации мы выглядим именно так. Или примерно так. Следовательно, не заботьтесь о своем джентльменстве.

— Вам не предстоит опираться на русских в войне с Японией! — раздраженно воскликнул Трумэн. — Ваша война кончена, а может быть, и…

Трумэн умолк.

— Вы хотели сказать «а может быть, и карьера»? — сощурившись, спросил Черчилль.

— При чем тут это, — взмахнул рукой Трумэн и тоном извинения добавил: — В Лондоне ваша победа обеспечена.

— Хочу верить, что да, — надменно ответил Черчилль. — Но История — дама привередливая и к тому же неумолимая. Сегодня ее выбор пал на вас, и я хочу спросить, уверены ли вы, сэр, в своей победе над большевиками?