Григорий Коновалов - Истоки

— Говорят, по почерку можно определить характер, — сказала Юля. — Я дам вам письмо, пожалуйста, прочитайте и скажите свое мнение об авторе. — Сбегала в палатку, подала Иванову письмо, подвернув конец листка. Подпись замазала чернильным карандашом, и на губе остались следы чернил.

При свете пьяно качающегося огня Иванов прочитал четко выписанные слова на линованной бумаге:

«…В противном случае не пиши. Сердобольное утешение мне так же противно, как и фарисейское краснобайство о какой-то чистой дружбе между мужчиной и женщиной, если они здоровые и молодые, а не опустошенные или недоразвитые субъекты… Тебя мне надо, милая Осень, тебя!»

— Юля, вы давно знаете этого человека?

— Это не столь важно, Толя. Кто смело мечтает, тот должен смело действовать, говорит этот человек. Трудно прожить в людской тесноте и не наступить кому-нибудь на ногу, говорю ему я. Он считает, что ходить надо строем, поменьше зевать на галок и носить подкованные сапоги — это самая подходящая обувь нашего времени. А ну, Анатолий Иванович, какой характер у автора этого письма?

— Интересный человек. Но тяжелый… если не хуже.

— А что же делать, если… Вы стояли когда-нибудь на стене высокого дома или на скале? Вам понятно странное чувство — броситься с высоты?

Иванов и Юля долго бродили по берегу.

Юля оказалась очень выносливой: не спала всю ночь и не устала, только глаза ярче синели. У нее мужские ухватки, мужская манера носить спортивный костюм — куртку и брюки с сапогами. Ходила по берегу, ловко кидала гальку, посмеивалась над «девичьим неумением» Иванова «печь блины» — бросать плоский камешек так, чтобы он долго подпрыгивал на воде.

Когда, томясь, встало над заречной степью солнце, Юля попросила Иванова почистить чайник.

По колено в воде, он чистил песком закопченный чайник. Юля набирала шлифованную волной гальку и кидала ее. Галька ударяла то по ноге, то по руке Иванова.

— Юля, не дурите! — благодушно-счастливо ворчал он.

Сбросив куртку, сцепив на затылке пальцы, она смотрела на раскиданные по отлогому берегу белые дома заводского поселка. Разгорающийся свет солнца четко обрисовал линии ее тела. И тогда почуялось Иванову: томительно хочется женщине, чтобы взяли ее на руки, приласкали.

Повесив чайник на обрубленный, культяпый сучок ветлы, Иванов причесал волосы и, глядясь в гладкую поверхность реки, норовя застигнуть Юлию врасплох, спросил ее:

— Почему не бросаетесь со скалы… к тому автору письма?

— Может, и бросилась бы, да не хочу из-за него сидеть в тюрьме…

— Перестаньте смеяться.

— Я ревни-и-ивая, могу зарезать его или ее. Он нравится женщинам.

— А почему бы, Юленька, не полюбить вам меня? Зажили бы во славу Родине и на страх врагам! — Последнюю фразу он добавил с целью: если Юля посмеется, то и он может обратить все в шутку. — Я покладистый, добрый. Из-за меня в тюрьму не придется идти.

— Вот поэтому-то я и не могу.

— У вас фантазия авантюристки.

— Да? И вам хочется перевоспитать авантюристку?

— Это было бы занимательное, черт возьми, занятие, Юля!

— Боюсь, только для вас занятие будет интересным.

— Послушайте меня! — Иванов на этот раз говорил долго и обстоятельно о том, какая нужна осторожность и осмотрительность при выборе спутника жизни.

Юля выслушала его с тем почтительно-унылым видом, с каким слушала, бывало, морализующие лекции, в которых слово «должен», подкрепленное дюжиной цитат, повторялось бесконечно, как заклинание нечистого духа.

— Вы не думали, что под старость станете нудным? — вкрадчиво спросила Юля.

— Я умру молодым… от неразделенной любви к вам.

После завтрака Иванов часа два лазал с Юлей по холмам, заглядывал в штольни, где добывался камень, наблюдал, с каким остервенением экскаватор рвал стальными зубами заклеклую от веков глину, копал канаву, видел, как коренастые, загорелые работницы выстилали камнем дренажные водостоки.

— Скверная это штука — оползни. На известной глубине залегает слой водонепроницаемой глины. Накапливается вода, глина становится скользкой, как мыло. Вот и ползет по ней гора, — говорила Юля с явным расчетом на его неосведомленность.

Зашли в неглубокую штольню, из которой рабочие вывозили на тачках и сваливали в Волгу суглинистый камень. Над головой нависали глыбы, звонко капала вода. Двое парней в брезентовых робах ставили деревянные крепления, а еще глубже забойщики при свете электроламп работали пневматическими молотками.