Григорий Коновалов - Истоки

Михаил посмелел, встал рядом с генералом, стараясь запомнить его слова, жесты, выражения маленьких хитрых глаз под густыми бровями. Он завидовал брату. Сколько разнообразных людей будет встречать он в своей работе! А Толя Иванов, наверное, доверху переполнен богатыми впечатлениями. «Эх, и идиот же я, не познакомился поближе с майором Холодовым, злился на него, а разве он виноват, что Вера любит его и не любит меня?! Тупой и озлобленный человек, я отгородился от жизни своими ничтожными обидами».

— Да, город наш особенный, — сказал Юрий. — Тут сталь, станки, машины. Крупный узел коммуникаций.

— Очень приятно, что вы так определяете главную черту нашего города: узел коммуникаций! — воскликнул Агафон Холодов. — Пусть не будет вам в лесть, а покойному Тихону Тарасовичу в обиду: не понимал он этого. Растопыренными пальцами бил по цели, а надо вот так! — Агафон рубанул воздух маленьким кулаком.

— Если у вас, товарищи, есть время и желание, поедем на створы будущей гидроэлектростанции на Волге, — предложил Юрий.

— Поедем, — согласился генерал.

Вышли на улицу. Михаил тихо спросил брата, можно ли и ему поехать. Юрий подтолкнул его к машине, в которую сели Валентин Холодов и Анатолий Иванов. Михаил смотрел на прямые плечи, на высоко подстриженный затылок Валентина, сидевшего рядом с шофером, слушал его непринужденный разговор с Ивановым.

— Францию погубила не только военная, но и политическая стратегия: надеялись французы и англичане изолировать СССР, направить удар германской армии против нас, — отвечал Холодов на вопрос Иванова, почему так быстро пала Франция.

— Неужели все так просто? — спросил Михаил.

Холодов повернулся к нему, сказал с усмешкой:

— Все бесчестные хитросплетения на поверку всегда оказываются чрезвычайно примитивными. — И опять он стал смотреть на дорогу, по которой катилась перед ними машина с Юрием, генералом и Агафоном.

— Один мой приятель был в Париже в то время, когда шли мюнхенские переговоры, — снова заговорил Холодов. — Так вот, французские министры запугивали парижан: если не отдать Гитлеру Чехословакию, то он сотрет с лица земли Париж. Мешками с песком забили окна в военном министерстве, даже баррикады строили.

По тону Михаил понял, что Холодов сам был очевидцем того, о чем рассказывал с усмешкой.

— А с немцами встречались, товарищ майор? — спросил Иванов, склоняясь к Холодову так, что усы его едва не касались смуглой шеи майора.

— Немцы — солдаты серьезные, — уклончиво ответил Холодов, покуривая эстонскую сигарету. — Оружие у них неплохое. Да вот Крупнов подтвердит, он на финском фронте понюхал немецкого пороху.

Михаил смущенно пробормотал, что он действительно понюхал пороху немецкого, французского, американского и английского. Напоминание о финском фронте всколыхнуло в сердце обидное и унизительное — прощание с Верой Заплесковой.

Машина спустилась в лесную долину, выехала на берег Волги. Прошли мимо избушки бакенщика, мимо опрокинутой просмоленной лодки, по извилистой тропке в дубняке стали взбираться со степного тыла на утес Степана Разина. Михаил шел позади генерала, который, несмотря на одышку, не отставал от Юрия, цепляясь одной рукой за ветви дуба, а другой придерживая фуражку на голове. Валентин несколько раз пытался помочь своему отцу, но тот сердито отстранял его, уверенно ковыляя под навесом деревьев.

На широкогрудом красно-буром утесе потные лица окатил свежий, играющий ветерок. Внизу вспыхивала под солнцем широкая река. Сели на камни, крапленные птичьей кровью и пометом, молча закурили. Кто всматривался в далекие правобережные в темном дубняке горы; кто, щурясь, из-под ладони вглядывался в степное Заволжье, где редкие проступали в голубом мареве вышки нефтеразведки; кто не сводил глаз с Волги. Птицы, умолкнувшие лишь на время, засвистели, защелкали и загукали в лесу. Все выше взмывали два орла в поднебесье. Пошумливали листвой могучие дубы. Пахло разогретым камнем, сухим орешником, наплывали с Волги пресные запахи воды.

Юрий пятерней откинул назад свои волосы и, улыбаясь глазами, сказал:

— Вот от этого утеса до села Разбойщина построим плотину, перекроем Волгу…

Чоборцов покряхтел, сильно ударил кулаком по своему толстому колену.

— Если бы наши желания зависели от нас с вами… Сбросил бы я с себя эти штаны с лампасами, дорогие сапоги, надел бы рабочий комбинезон — и айда шуровать на стройке! — Он кинул свою фуражку на куст бобовника, расстегнул китель, потер широкую жирную грудь. — Но много еще зверья на земле, много, и точит это зверье на нас зубы.