Григорий Коновалов - Истоки

— Поймите, она женщина… Самая золотая пора…

— Да разве я сомневаюсь, что она существо женского рода? Загадка в другом: амурничала с этим отличным стрелком, а законный брак отвергает?

Вернулся с работы Семен, пожал Ясакову руку.

— А, Веня!.. Привет, строитель!

— Строитель он ловкий! — желчно засмеялся Агафон. — Делай, Сеня, запасную качалку.

И Агафон, усмехаясь, изложил «чудесную историю». Он был доволен тем, что сын тоже ничего не знал, что обоих «околпачили прекрасные созданья».

— Сватается за нашу деву, — заключил старик.

— Не могу без нее жить. Уговорите ее, пожалуйста! — взмолился Ясаков.

— Что за резон тебе связываться с ней? — спросил старик Вениамина. — Сейчас она шипит на тебя, как кошка, а дальше-то что будет, подумай!

— Товарищ полковник, не обижайте ее. Она замечательный человек. Мы хорошо заживем. У нас будет сын.

— Сеня, позови сюда это загадочное существо, — сказал старик и тихо добавил: — Сумасбродное племя.

«Вот и Валентина моего, наверное, такая же русалка-дура околдовала», — подумал он.

— Сейчас вам лучше уйти, Вениамин Макарыч, — посоветовала Катя.

— Почему же он должен уйти? — вступился Агафон. — Пусть дева прямо скажет: благоволит она выйти за него или нет?

Катя улыбнулась так выразительно, снисходя к недогадливости мужчин, что старик только развел руками.

— Что же, ретируйся пока.

А когда Ясаков ушел, он зло засмеялся.

— А может быть, сразу две свадьбы сыграем? С бубенцами! Подождем боевого майора с его о с о б о й и заодно переженим их. Это ты, моя милая, распалила деву! — наступал он на сноху. — Уж очень много в тебе материнского энтузиазма!

После чая Холодовы собрались в кабинете у радиоприемника — места задушевных бесед. Стены заставлены книжными полками, туго набитыми сочинениями и мемуарами полководцев. Тут были книги, в которых если не обстоятельно, то хотя бы вскользь упоминались предки Холодовых, считавших себя потомками чингизидов. На столе статуэтка Суворова — веселый, неукрощенный бес хитрости и ума. Над старым диваном шкура тигра, лет тридцать назад убитого Агафоном в камышах Приаралья.

Семен в нижней рубахе стоял у приемника, скрестив на груди волосатые руки. По радио передавали сообщение агентства Трансоциан об успехах германских войск в Европе.

— Небось приятно, что «друзья» проучили старую хитрюгу Англию? — спросил Агафон сына.

Катя и Семен переглянулись: начиналась старая история! С того дня, как вспыхнула война в Европе, Катя, как и большинство семейных женщин, по-своему чувствовала приближение несчастья, понимала тревогу свекра, знала, почему каждый день разгорались споры в семье.

— Кому они друзья, а нам лютые недруги, — ответила она за мужа.

— Франция… Черт возьми! Страна в сорок пять миллионов человек продержалась всего лишь сорок дней. Чудовищно! Лондон засыпан бомбами. Вырастили Гитлера на свою голову, расплачиваются уже. Как бы к нам не пошел. Ну да я, может быть, не доживу до этого…

— Папа, зачем напрасно распаляете себя? — сказал Семен. — Нужно понимать диалектику развития истории.

— Объясни, Семен Агафонович, эту диалектику, — смиренно попросил старик, но усмешка кривила его тонкие губы.

Привыкнув убеждать таких людей, не огорчаясь их искренней или притворной непонятливостью, Семен неторопливо, с наивным сознанием своего достоинства стал доказывать отцу (уж который раз!), что Германия не так уж сильна, что аппетиты ее ограничатся Западом. Но Агафон оборвал его:

— Врешь! Гитлер захапал всю промышленность Европы! Устарел я, милок, не угонюсь за быстрыми изменениями жизни, — не сожалея, а как бы даже гордясь этим, говорил он. — Ну да ладно, сойдет, я не нарком и не маршал, мои заблуждения не повлияют на высокую политику. Может быть, они мешают твоему пищеварению?

Семен понимал отца: старик завидовал своим товарищам, далеко продвинувшимся по военной службе, в то время как он, умный и волевой, «командовал» заводскими осоавиахимовцами, гоняя их до упаду по волжскому пригорку.

— Хорошо, что я маленький чин! — дребезжаще смеялся отец. — Большим начальникам житуха трудная: надо умные вещи говорить. А вот я могу и глупости себе позволить…

Он начал было утихать, но сын неосторожной фразой снова взвинтил его:

— В наше время глупость есть порок.

— А я желаю быть глупым! Я шестьдесят лет драил и утюжил себя. Теперь вольнодумствую, глуплю. Раньше полковой батюшка стращал меня богом, а ты припугиваешь какими-то историческими закономерностями, всесильными, как поповский господь бог. Идеалисты вы… Вот немец возьмет и пожалует к нам в гости, а?