Юрий Давыдов - Март

– «Догадывается… Людей»… – фыркнул Денис. – А догадывается ль, спроси, что эти вот люди головы сложат?

– Оставь, – прихмурился Желябов, – все-то у тебя, брат, крайности. Нечаев как пишет? Поддерживайте, пишет, сознание, что служат великому делу…

– А ты думал, он напишет: поддерживайте, что мне служат? Вот он говорит: солдаты могут вывести. Хорошо. Они его выводят. А сами? А сами-то? Нет, Андрей, по мне, вот что: бежать должно так, чтобы солдат не заподозрило начальство.

Желябов откинулся на стуле, сунул руки в карманы серых в полоску брюк, сощурился:

– Идеального требуешь.

Денис с силой захлопнул книгу.

– А ты на меньшее согласен?

Желябов перестал щуриться, спросил резко:

– Бежать ему иль не бежать?

Денис помолчал.

– Уж коли на то пошло, скажу. Бежать, да только не теперь.

– Когда же?

– А вот когда Сашу со Шпалерной – в крепость.

Желябов опешил.

– Так вон оно что… Вот ты о чем. А мне и в голову не приходило. Что ж ты молчал до сих пор?

И вправду, что ж это он молчал? Тут таилось «нечто», и в этом «нечто» до конца он и самому себе не признавался.

С арестом Михайлова вновь одолевали Волошина давние опасения, вновь терзала мысль о возможности «второго издания нечаевщины». При Михайлове этого быть не могло. Почему? Не могло, и баста. Михайлов был тому ручательством, гарантией. А теперь?.. Андрей занял Сашино место в организации. Нет, тысячу раз нет – никаких сомнений у Дениса не было. И все-таки… все-таки он не мог верить в Желябова так, как верил в Сашу. Почему? Денис не знал.

– Что же ты молчал? – с укором повторил Желябов.

Денис не ответил. Потом сказал:

– Помнишь? Он любил старую легенду: сидит герой в тюрьме, ждет смерти. И вот в темную бурную ночь приходят его друзья, приходят, чтоб вызволить. Помнишь?

– Да-да… Стой, Денис, стой! – Желябов встряхнулся. – Ты вот… знаешь, ведь все-таки надо этот водосток… А? Снаружи бы на него поглядеть! Выберем такой час, чтобы сумерки, как говорится, меж собакой и волком. Выберем, а? Да по льду, по льду!

– Можно, – обрадованно согласился Денис, – это мы непременно. А еще… Я вот на той неделе в равелин намерен.

– Что-о? Спятил?

– Почему «спятил»? Есть, брат, такой солдатик лихой, Платошей звать. Платой Вишняков. Я уж с ним перемолвился. «А что, говорит, ваше благородие, отчего нельзя? Ты, говорит, нашим братом, нижним чипом, обернись, а вечерком – ужом, тенью».

– Ты решительно спятил!

– О господи, – вздохнул Волошин. – Будто не знаешь, лучше ведь раз увидеть, чем сто раз услышать. Равелин я теоретически, можно сказать, как пифагоровы штаны…

– Практически захотел? – сердито перебил Желябов.

– Ну, не в этом смысле, – поморщился Денис.

Желябов прошелся по комнате, передернул плечами, будто озяб, погрел руки над огнем, сказал:

– А мы тебе этого не позволим. – И, повернувшись всем корпусом, твердо повторил: – Не позволим.

– Кто «мы»? – вскинулся Денис.

– Мы! Понял?

– Нет, не понял, – отрезал Денис. – И понять затруднительно. – Его коробил повелительный тон Желябова.

– А понять нетрудно, – заговорил Андрей, перекатывая желваки и уставляя бороду на Волошина. – Очень даже нетрудно, Денис Петрович, милостивый государь мой. Мы у цели, на пороге, мы, черт возьми, совсем затерроризировались, а тут вдруг находится Дон-Кихот Ламанчский… Да, да, да! И не гляди, не гляди, не из пугливых! Находится, видите ли, и – на рожон.

Дениса вдруг отпустила злость.

– Ой, Андрей, гляди подеремся!

Желябов плюхнулся в кресло, проворчал, как откатившийся гром:

– Пересчитал бы тебе ребра, Петрович.

– Послушай… – Денис сел на подлокотник кресла. – Я ведь чего хочу? Хочу я, Андрей, чтоб, как Сашу туда привезут, было у нас все наготове.

Желябов долго молчал.

– Господин Дон-Кихот, – сказал он грустно и похлопал Дениса по коленке, – Саша первый восстал бы на тебя. Не так разве? Молчишь? Охо-хо-хо, в тебе хоть что-нибудь круглое-то есть? Весь из углов, право.

Геся ждала дозорных. Нынче, как говаривал Андрей, «балансовый» день: недельные итоги царевых разъездов по Санкт-Петербургу. Народ нагрянет изголодавшийся, нахолодавшийся, и Геся, передохнув после хлопотливых хождений за бумагой для печатни, загремела посудой, начистила картофель и, нащепав косарем лучины, раздула огонь в самоваре.

Геся любила, чтобы «ее» конспиративные квартиры были опрятны, она умела, не тратясь, придавать комнатам уют. Софья утверждала, что все это пустяки, не стоящие внимания, однако всегда замечала и новую салфетку, и только что вычищенный самовар. Софьина женская приметливость была приятна Гесе. Она как-то заглянула по спешному делу на квартиру Софьи и Андрея; там было не то чтобы безалаберно, но все вроде бы не на месте, неумело, что ли, и Геся тогда подумала, что, живи она со своим Колей, уж она бы устроилась куда лучше.