Юрий Давыдов - Март

Он услышал шаги на лестнице.

Поздоровались смущенно, старательно скрывая радость. С минуту оба молчали.

– Домой не ходи, – сказал Михайлов. – Может, на след твой напали.

– Роза…

– Я передам.

– Спасибо.

– Вот еще, – пробурчал Михайлов. – Есть где ночевать?

– Есть, – ответил Жорж.

Опять помолчали. Надо было проститься с Сашей перед отъездом, но Жорж вдруг застыдился: почему-то именно Михайлову он не мог сказать, что уезжает из России. А почему? Почему, собственно?

– Еду, – сказал он, не глядя на Михайлова.

– А!.. Понимаю… Когда же?

– Скоро. Дня через три.

– И надолго?

Плеханов пожал плечами.

– А Роза?

– После. Весной. – Он легонько ткнул его в плечо. – Ты бы навещал…

– Да, конечно…

Михайлов трудно вздохнул и простился с Жоржем.

Машинист в меховой шведской куртке облокотился на подушечку с бахромой. Чумазый помощник машиниста совал в колеса лейку. Артельщики в валяных сапогах и нагольных полушубках тащили багаж. Седоусый начальник станции в красной фуражке разговаривал с каким-то ротмистром. Вдоль вагонов похаживали, придерживая шашки, стоеросовые жандармы.

Снег валил как из рукава. На Варшавском вокзале было то праздничное оживление, какое бывает у поездов, отходящих за границу. И толпа тут тоже была особенная – нарядная и веселая, разогретая шампанским, сытая, духами опрыснутая.

Жорж, в высоком цилиндре, с новеньким чемоданом, с тростью, шел по дебаркадеру.

У жандармского унтера засосало под ложечкой. Помилуй бог, где он видел этого смуглого господина? Ведь видел же где-то… А господин поставил чемодан. Господин щелкнул портсигаром, и вдруг – повелительно:

– Ну-ка, братец, снеси!

– Слушаюсь, ваше-ство! – Унтер мотнул подбородком, понес чемодан в купе.

Станционный колокол ударил в третий раз. Обер-кондуктор длинно засвистел. Локомотив, будто нехотя, сдвинулся с места. Состав звучно и голодно лязгнул.

Провожающие на перроне замахали руками, задвигались, закричали что-то такое, чего уж не могли разобрать пассажиры, и пассажиры тоже замахали руками и стали кивать, улыбаясь и отвечая что-то такое, чего уж не могли разобрать провожающие.

Жорж сидел в купе. Нелепость всей этой кутерьмы раздражала. Скорее бы! Лицо у Жоржа было неподвижное и надменное.

Поезд вырвался из вокзальной теснины.

Завершилось, кончилось что-то в жизни. К другому берегу спешит поезд, к другому берегу, где иная начнется жизнь, на прежнюю непохожая.

За окнами Петербург навзничь опрокидывался, аспидное небо, полное снежистого мрака, висело над ним.

Бо́тая сапогами, стуча шашками драгунского образца, полиция вламывалась в квартиры, меблирашки, фабричные казармы, обшаривала подвалы и чердаки, чуланы, антресоли.

Переступая босыми ногами, обитатели ночлежных заведений мрачно глядели на полицейских, и те начинали ни с того ни с сего посовывать куда ни попало чугунными кулаками.

В студенческих углах шумели:

– Ландскнехты!

– Инквизиторы!

И еще что-то галдели, городовым непонятное.

А в захудалом домишке на Петербургской стороне полицейские разбудили шестерых студентов-технологов. Поднялись они лохматые и яростные, кто-то из них сказал нарочито ласковым голосом:

– Митенька, повесели душу, пока фараоны управятся.

Здоровенный парень, с русой, в кольцах шевелюрой, снял со стены балалайку, сел, как был в одних кальсонах, на подоконник, подвернул ногу, задумчиво почесал волосатую грудь и грянул «барыню». А пятеро других, взявшись за руки, понесли дикими голосами:

– Господа! Господа! – всполошился унтер. – Молчать! Арестую!

Митенька прижал струны, хор умолк.

– А за что? – удивился все тот же ласковый голос. – «Барыня» цензурой дозволена.

Унтер смешался, фыркнул:

– Приступайте!

Городовые стали рыться в книгах, ворошить тюфяки. А Митенька опять рванул струны, хор опять понес дикими голосами:

В маленькую гостиницу на Гончарной полиция явилась под утро. И господин помощник пристава, и городовые уже порядком утомились, и хотя помнили, что обыски в столице производятся не только по приказу градоначальника, но и по высочайшему повелению, наскоро, без тщания, заглядывали в номера.

В крайней угловой комнате двери отворил длинный, костлявый юноша.

– Паспорт? – сонно переспросил он. – Сделайте одолжение.