Юрий Давыдов - Март

– Не его ль паскудство?

– М-м-м… Резон есть, Григорий Григорьевич. Но… но вот еще и Чернышев. Я давно, право, присматриваюсь. Будто и ничего, а все ж, знаете… Липнет он к Клеточникову. То, се, так в приятельство и ползет, и деньгами одалживается.

Кириллов прошелся по кабинету. Встал лицом к окну. Спина была квадратная, мундирной голубизной облитая натуго, без морщинки.

– Я не в уверенности, Григорий Григорьевич, но возможно, Клеточников-то по дружбе, глядишь, чего-нибудь да и сболтнет, а тот…

Кириллов отрывисто сказал:

– Хорошо. Фильку к нему прицепи, а к болвану – Куликова.

– Слушаюсь.

Гусев уже в дверях вспомнил распоряжение управляющего: отдать Клеточникову «Крепостное дело».

– Что это еще? – вскинул брови начальник: он не терпел, когда его людям навязывали посторонние обязанности.

Гусев, зная это, досадливо пояснил:

– Переписка с крепостью, Григорий Григорьич… Я уж осмелился заметить его превосходительству, что Клеточникову занятий с избытком: и ведомость секретных сумм, и сводная наблюдений, и годовой алфавит неблагонадежных… Так нет, куда там: «Прибавьте ему жалованье». Я и тут еще посмел заметить: это, говорю, ваше превосходительство, хорошо – жалованье, да только ведь он в чахотке… Ну, вы знаете… – Гусев понизил голос. – Не переспоришь. Переписка с крепостью, отвечает, может понадобиться государю. – Гусев еще понизил голос. – Там, понимаете ль, об этом… известном арестанте…

Кириллов, покоряясь, развел руками.

– Что ж… – У него был тон человека, права которого незаслуженно ущемили. – Пусть. Но тогда отдайте годовой алфавит Вольфу. – Обижаясь на «их превосходительство», Кириллов неизменно переходил на «вы» со своим помощником.

В комнатах агентурной части на Гусева тотчас обратились вопросительные взгляды. Василий Алексеевич неподкупно прихмурился и занялся с Клеточниковым.

Он отдал ему стопку бумаг, заключенных в толстую картонку с уже порыжелым обозначением – «Крепостное дело». Тут была многолетняя переписка Третьего отделения с комендантом Петропавловской крепости, донесения об узниках не только Трубецкого бастиона, но и об «известном арестанте», которого не называли по имени и который издавна содержался в наисекретнейшем Алексеевском равелине.

– Пожалуйста, вот это, – указал Гусев.

– Хорошо-с, – отозвался Клеточников слабым, глуховатым голосом.

Он выбрал перо, припал грудью к столу. Костистые плечи перекосились, все было забыто: каллиграфия, как и поэзия, требует вдохновения.

ГОСПОДИНУ КОМЕНДАНТУ САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОЙ КРЕПОСТИ. ИМЕЮ ЧЕСТЬ ПРЕПРОВОДИТЬ ПРИ СЕМ ВАШЕМУ ВЫСОКОПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ ВОСЕМЬ КНИГ НА ФРАНЦУЗСКОМ И НЕМЕЦКОМ ЯЗЫКАХ ДЛЯ ПРОЧТЕНИЯ ИЗВЕСТНОМУ АРЕСТАНТУ, КРОМЕ СЕГО, ИЗВЕСТНОМУ АРЕСТАНТУ НАПРАВЛЯЕТСЯ КАТАЛОГ КНИГ МАГАЗИНА МЕЛЬЕ ДЛЯ СВОЕРУЧНОЙ ВЫПИСКИ. БЛАГОВОЛИТЕ, ВАШЕ ВЫСОКОПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО, УКАЗАТЬ Г-НУ СМОТРИТЕЛЮ АЛЕКСЕЕВСКОГО РАВЕЛИНА ВЫДАТЬ В КАЗЕМАТ ЛИСТ БУМАГИ…

Чернышев – чернявый, с пробором в ниточку – мялся, не решаясь заговорить с Николаем Васильевичем. Золотушный Вольф постреливал в Чернышева своими зенками и при этом нахально ухмылялся: «Понимаем-с, понимаем-с, Михаила Ефимыч, у вас опять крайняя нужда в красненькой. И этот усердный осел, конечно, опять-с не откажет».

Занятия кончались. Чернышев не выдержал, конфузливо сделал ручкой золотушному Генриху и подступил к Николаю Васильевичу.

– Да, у меня, право, нет свободных, – отвечал Клеточников, снимая очки и потирая переносицу.

Чернышев взял его за пуговицу, зашептал что-то, искательно подмигивая и пришаркивая.

– Ох ты господи, – потупился Клеточников, – без ножа режете. – И полез в карман сюртука.

Занятия кончились. Все стали расходиться. Чиновники простились на Пантелеймоновской улице; никто не заметил, как за Чернышевым, счастливым обладателем «красненькой», увязался долговязый сыщик Филька.

Трактир «Китай» ничем не отличался от других питейных заведений, коих только здесь, за Невской заставой, на Шлиссельбургском тракте, было с чертову дюжину, не считая винных погребов.

Керосиновые лампы точили немощный свет, в нем ходил табачный дым. Столы были уставлены сороковками и пивными бутылками с узкими оплечьями. На венских стульях, кто в обнимку, кто локти по столу раскинув, сидели мастеровые. Гомонили вовсю, но шебарша – на трактирном жаргоне ругань с дракой – еще не заварилась.