Иван Наживин - Софисты

— Что, или устал? — спросил Сократ мегарца Эвклида.

— Да, устал… — улыбнулся тот.

— Разве ты нес какую-нибудь тяжесть?

— Нет, поклажу мою нес раб…

— Что же, и он, вероятно, устал?

— Да, но не так, как я…

Сократ покачал чуть лысеющей головой:

— Но разве прилично свободному мужу быть ниже раба в перенесении трудов?.. — проговорил он. — Надо выучиться быть выносливым… Ну, а теперь вернемся к нашей беседе, Критовул, если хочешь…

— Я буду очень рад… — отвечал молодой голос, и рослый и красивый эфеб приподнялся с травы и сел.

— Так ты признаешь красоту в одном человеке или и в других предметах? — спросил Сократ.

— Конечно, красота есть и в лошади, и в быке, и даже во многих неодушевленных предметах… — отвечал эфеб. — Есть красивые мечи, копья, шлемы…

— Каким же образом предметы, ничуть не похожие один на другой, все тем не менее красивы?

— Без сомнения, те вещи надо считать наиболее красивыми, которые лучше сделаны для той цели, ради которой мы приобретаем их, или если они хороши по природе своей для того, для чего мы их употребляем… — с явным умственным усилием проговорил Критовул.

— Хорошо. Для чего нам нужны глаза?

— Для того, чтобы смотреть…

— В таком случае мои глаза будут красивее твоих…

— Это каким образом?

— Твои глаза видят только в прямом направлении, а мои, на выкате, видят и по сторонам…

— Ну, а чей же нос тогда красивее, твой или мой? — смеясь, спросил Критовул.

— Думаю, что мой, если только боги создали нос для обоняния… — сказал Сократ. — Твои ноздри направлены вниз, а мои открыты и отовсюду воспринимают запах…

— Так что курносый нос красивее прямого?

— Курносый нос не торчит перед глазами и дает им возможность смотреть на то, на что они хотят, тогда как прямой и длинный нос, словно на зло, раздваивает зрение как бы стеной…

Критовул рассмеялся:

— Нет, с тобой нельзя спорить. Сократ!..

Дорион подавил в себе движение досады.

— Да, друзья мои, — сказал Сократ, становясь серьезнее, — я все же скажу вам, что корзина для навоза, которая исполняет свое назначение, более прекрасна, чем золотой щит, который ни на что не нужен…

«А вечерние облака? — подумал досадливо Дорион. — А душистая фиалка в лесной глуши?..» Он поднялся. Ему было душно от ненужных слов.

— Я иду в город навестить Фидиаса… — сказал он.

— Как, а разве к нему стали пускать? — раздались удивленные восклицания.

— Пускают, если ты войдешь в положение стражников и внесешь им малую лепту за… нарушение закона…

— А… А… А!.. — опять покачал головой Сократ. — Да как же это можно? Твой отец женился и произвел тебя на свет под сению законов, ты вырос и воспитался под их защитой, благодаря им ты был обучен гимнастике и музыке — им, в сущности, ты обязан больше даже, чем отцу с матерью. И если чудовищно оскорблять родителей словом или делом, то во сколько раз чудовищнее оскорблять подкупом стражи закон!..

— Не сам ли ты, Сократ, не раз говорил о своем полном неуважении к демосу, — возразил скучливо Дорион, — то есть к собранию лавочников, кожевников, цирюльников, матросов и мужиков, которые в своем невежестве составляют эти законы? Я могу уважать закон только тогда, когда он разумен. Ты скажешь: кто же может судить о его разумности? Да я же. Протагор прав: человек мера вещей — как ни туманно он эту мысль выражает. Толпа, опираясь на эти твои законы, может быть, скоро отнимет жизнь у Фидиаса, хотя все мы знаем, что он решительно ни в чем не виноват — только разве в том, что он Фидиас.

— Но было столько разговоров об этом золоте Афины Паллады… — сказал Эвклид.

— Это неправда… — сказал Дорион. — Он все отчеты по постройке сдал до последнего обола. Это золото придумано его завистниками и потому это не золото, а гадость, как, впрочем, это всегда бывает в основе всех деяний человеческих. И затем, — задумчиво вдруг сказал он, — если бы даже это было и так, разве это золото не награблено афинянами по всему свету?.. Почему Афинам можно грабить, а у Афин нельзя? Ну, однако, я пошел, а то опоздаю… — торопливо прибавил он. — Сострадание к человеку, Сократ, по-моему, стоит выше всяких законов… Спокойной ночи…

И он широкими шагами белой в сиянии луны дорогой, среди дремотного пения цикад в олеандрах, под нарядный, серебряный говор струй Илиссоса пошел к городу. И скоро у окна темницы раздался осторожный голос:

— Ты еще не спишь, Фидиас?

За толстой ржавой решеткой появилось бледное грустное лицо.