Герман Герстнер - Братья Гримм

Постепенно лекции Якоба Гримма привлекали к себе все больше и больше слушателей. В 1833 году его грамматический курс слушали даже двое англичан, хотя они едва понимали по-немецки. А в 1834 году он читал лекции уже «тридцати двум прилежным студентам». На его еженедельную четырехчасовую лекцию по истории литературы собиралось даже до пятидесяти восьми человек — для того времени это было массовым посещением.

За свои труды Якоб Гримм получил необычный по тем временам чин «гофрата» — надворного советника.

Вильгельму, часто болевшему в эти годы, приходилось затрачивать гораздо больше сил и времени на подготовку к лекциям. Спокойная и уверенная манера изложения материала снискала ему славу прекрасного преподавателя. Вильгельм начал курс лекций не с малодоступных и требующих больших знаний предметов, как это сделал его брат, а предпочел им общедоступную, поэтическую тему. Его первая лекция была посвящена «Песни о Нибелунгах», которую еще в своих «Немецких героических сказаниях» он назвал «завершенным, законченным творением». Затем читал лекции по эпосу «Гудрун» и «Разумению» Фрейданка — удивительному произведению, возникшему в начале XIII столетия, в период участия в крестовом походе императора Фридриха II.

Чисто языковые проблемы Вильгельм оставлял для брата. Он же с большим удовольствием занимался прекрасным плодом языка — поэзией! Произнося в Геттингенском университете вступительную речь о связи истории и поэзии, он нашел такие слова: «Поэзия — это первое и самое простое, но одновременно самое великолепное средство, данное человеку, чтобы выразить высоту чувства и глубину познания. Поэзия — это сокровищница, которую народ пополняет своими духовными достижениями. Поэзия, поскольку она пользуется простым и весьма совершенным средством, с самого начала данным ей, — я имею в виду то чудо, называемое человеческим языком, — может найти способ выражения на самых различных ступенях духовности, найти путь к сердцу человека как с помощью простого и безыскусного, так и через посредство великолепия самого изысканного стиля».

Вновь научные пути обоих братьев сошлись у «чуда, называемого человеческим языком».

В первые же годы пребывания в Геттингене братья Гримм столкнулись с немалыми трудностями. Приходилось вести работу одновременно в трех направлениях. Во-первых, их основная работа в библиотеке, кроме того, как профессора, они читали лекции в университете, и, наконец, им хотелось еще иметь время для научных исследований. Естественно, такое расчленение повлекло за собой нервозность, торопливость, а ведь братья привыкли продуктивно трудиться в условиях душевного покоя и равновесия. «Я должен учиться работать более рассеянно и менее собранно», — жаловался Якоб. Правда, со временем положение изменилось в лучшую сторону: братья были освобождены от некоторых обязанностей в библиотеке, а значит, могли больше уделять внимания преподавательской и исследовательской работе.

Опять ухудшилось здоровье Вильгельма. Болезни не оставляли и других членов семьи Гриммов. В мае 1833 года жена Вильгельма Дортхен поехала в Кассель, чтобы помочь по хозяйству Лотте, ожидавшей ребенка. Тяжелый грипп уложил Лотту в постель, затем последовало осложнение — воспаление легких. Ребенок родился преждевременно, но все же выжил. Мать была настолько слаба, что все опасались за ее жизнь. Но благодаря заботливому уходу Дортхен она стала постепенно поправляться. Но тут заразилась гриппом и тяжело заболела Дортхен.

Когда, казалось, опасность уже миновала и Дортхен медленно поправлялась, вновь поднялась высокая температура у Лотты — началось воспаление спинного мозга. Напрасно пытались бороться с болезнью самыми сильными средствами. Смертельно больная, она молча лежала в постели. 15 июня 1833 года Лотта скончалась, оставив мужу четверых маленьких детей. Ее постигла судьба матери, которая тоже безвременно ушла от своих детей.

Якоб писал о тех скорбных днях: «Она скончалась в девять часов утра, не приходя в сознание. Лишившись речи, она еще в течение двенадцати часов была в сознании, и все это время напевала трогательные мелодии, стараясь сделать так, чтобы ее поняли. Я ничего не говорю о нашем огромном горе. Черты ее лица выражали неописуемую доброту и любовь. Вместе с ней уйдет и этот облик, если не повторится он у кого-либо из ее детей; пока же дети не похожи на нее».