Аркадий Савеличев - Генерал террора

— ...от женщин. Да?

— Да, незабвенная Любовь Ефимовна, да, Александр Аркадьевич, — потянулся к Деренталю, — бросьте свою меланхолию. Я всё-таки за вашей женой ухаживаю.

— Весьма признателен. Третью рюмку — за неё?

— Так уже пятая, — расхохоталась раскрасневшаяся жёнушка.

— Разве? Я не привык считать. Считаю только первую.

— А я — и все остальные, — покачал головой Савинков. — Мы не пропьём её — первую-то рюмку?

— Как можно, Борис Викторович, — наворотил Деренталь со знанием дела на икорку ещё и сыр в несколько слоёв. — Чего они так тонко режут? Терпеть не могу.

— Вижу, что не можешь. В этой парижской лени мы забыли про адмирала. Забыли про генерала.

— Генералов — много. Я — одна, — капризно подала голос Любовь Ефимовна.

— И я — один, — согласился муженёк. — Я в полной готовности. Я спать пойду, дорогая. Ты уж не скучай.

— Она не будет скучать, — заверил Савинков.

Когда Деренталь, пошатываясь, вышел — не в свой номер направляясь, конечно, а в ресторан, — Любовь Ефимовна уже с нескрываемым раздражением заметила:

— А я — не уверена. Спорю на что угодно, что вы и сейчас думаете о генералах и адмиралах — не обо мне!

— Верно. Я проиграл. Что потребуете за проигрыш?

— Это. Только это, — потянулась она перетомившимися, как и нетронутое жаркое, сладко пахнущими губами.

Он принял их как истый гурман, но вкуса не почувствовал. Сам себе не без иронии признался: «И чего я всю жизнь изображаю себя Казановой? Бабы мне, в сущности, безразличны. Глупое самолюбие! Потешить разве?..»

Бывшая петербургская танцовщица уродилась неглупой. За мужской развязностью и бесцеремонностью почувствовала безысходную скуку этого смертельно уставшего человека.

— Боря... Можно так?

— Можно, Люба, если позволите...

— Позволяю... всё позволяю, несносный человек!

— Люба... Странно, я никогда не называл вас простым именем.

— То же самое и я, Борис Викторович. Зачем?

— Не знаю, представьте.

— Это вы-то — незнайка?

— Я знаю вкус ваших губ, запах волос, выжидательную нервность ваших милых пальчиков, трепет ваших бесподобных лодыжек танцовщицы... не скрою, и чуть выше, гораздо выше, не краснейте...

— Неужели я способна краснеть?

— Способны. В этом и вся прелесть.

— Но перед Сашей-то я — всего лишь грешная шлюха!

— Он так не считает.

— Откуда вы знаете?

— Мужчины иногда говорят без обиняков.

— Да, но почему он меня не выгонит?

— Он любит тебя... не надо ханжить!

— Не буду ханжить... милый Боря! Но как же ты терпишь его присутствие?

— Он в не меньшей степени любит и меня. Потом, он просто необходим... мой министр иностранных дел...

Они не слышали, как опять отворилась дверь, — петли здесь хорошо смазывали. Деренталь собственной пьяной сущностью!

— Я не помешал, мои дорогие?

Любовь Ефимовна судорожно оправляла платье. Савинков отошёл к окну, чтобы посторонний глаз, даже Деренталя, не видел его растрёпанного неглиже.

— Я вас очень люблю... и тебя, Люба, и тебя, Боря... Право, не знаю, кого больше. Надо выпить, чтобы прояснились мысли.

В руке он держал початую бутылку коньяка.

Придя маленько в себя и оправив растрёпанные волосы, Любовь Ефимовна бросилась ему на шею:

— Саша! Я ведь уличная танцовщица, правда? Шлюха? Как ты меня терпишь?

— С удовольствием терплю... о чём это она, Борис?..

— Борис Викторович, так лучше. Где пистолеты?

— Всегда при мне, — грохнув бутылку на письменный стол, полез Деренталь за пазуху своего просторного пиджака и вытащил купленный ещё в Токио военный наганчик, полез сзади за ремень — наган российский, побольше и покрепче видом.

— Дуэльные... растяпа!

— Дуэль? С кем? Когда... Боря?..

— Я же сказал — Борис Викторович!

— Ага. Борис Викторович. Дуэль, говоришь? С кем всё-таки?

— Со мной... рогоносец несчастный!

— Ага. Рога. Но если рогоносец — так и дурак набитый? Вы муху на лету подшибёте, не то что такого слона, как я. Нет, выпить надо. Выпить — это по мне.

Савинков расхохотался. Оказывается, и в его руке непроизвольно насторожился старый браунинг. Он кинул его на стол, где на письме-отчёте адмиралу Колчаку уже были рассыпаны сигары, широкополая чёрная шляпка, бутылка коньяку, а теперь вот ещё и браунинг. Натюрморт! Прекрасный натюрморт.

Как ни пьян был Саша Деренталь, он оценил этот натюрморт и со своей бесподобной улыбкой присоединил японский наган со словами:

— Всё равно из него нельзя стрелять. Косит... как глаз япошки!