Аркадий Савеличев - Генерал террора

— Ну, не совсем так, Борис Викторович...

— Так. Именно так. Не будем скрашивать сантиментами наш разговор. Вы искренне предложили — спасибо. Я искренне отвечаю — нет. Что вы на это скажете?..

— Тоже — спасибо. За откровенность. Хотя — жаль. Очень жаль. Ведь нам придётся стрелять друг в друга?

— Придётся. Но не сегодня и уж тем более не сейчас. Чтоб не оставалось у вас чёрной думки в душе, я присяду за ваш стол и в обществе вашего японца с удовольствием выпью с вами.

Савинков встал, не дожидаясь своего наивного собеседника. Тот догнал уже на пороге. Савинков пропустил его вперёд.

Он кивнул своим настороженным охранителям, прошёл к молчаливо выжидавшему японцу и с лёгким поклоном сел по правую руку. Михаил Ксенофонтьевич сел по левую. Японец всё понял по выражению их лиц и налил рисовой водки. Савинков терпеть её не мог, но без тени неудовольствия поднял вполне русскую рюмку — русские сбывали здесь за бесценок не только рюмки, а целые сервизы, — поднял, встал с ней, вначале выпил, а уж потом сказал:

— Мне очень хочется, чтоб русские не стреляли в русских... но уж извините, господа! Каждому своё.

Не удостоив японца взглядом, он пожал руку наивнейшему парламентёру и вернулся к своим.

В китайском ресторане русский оркестрик на русский манер заиграл расхожее танго. Как в приснопамятном «Славянском базаре». Савинков поднялся, и Любовь Ефимовна не заставила себя ждать, хотя была недовольна его отсутствием.

— Что за секреты? Китаянки? Гейши? Что вам предлагали, несносный Борис Викторович?..

— Чисто дворянский маскерад. Не спрашивайте, любезная Любовь Ефимовна. Давайте танцевать. Я слушаю музыку... музыку вашего дивного тела! Почему мы так долго ханжим?

— То же самое я хотела спросить у вас, бесподобный Борис Викторович!

— Придёт время — спросите. А сейчас слушайте... я, по крайней мере, слушаю...

Жаль, не удалось докончить танго. В запутанных лабиринтах ресторанчика вдруг поднялась стрельба. Такое случалось и раньше. Но сейчас что-то уж больно близко. Савинков одной рукой оттолкнул обмякшую, такую беззащитную партнёршу, а другая уже была во внутреннем кармане... В кого?!

Но дело и без него разрешилось — в считанные секунды. За соседним столиком ткнулась в стол голова Михаила Ксенофонтьевича... и обвис на спинке стула с бесполезным наганом в руке его спутник-японец. Вот тебе и организация.

В распахнутые двери убегали какие-то люди, но никто не поднялся, чтобы их остановить.

«Скверно, если он смерть принял на мой счёт», — единственное подумал Савинков.

Русский оркестрик на манер всё того же «Славянского базара» заиграл бесшабашный фокстрот.

Но фокстротов Савинков не любил. Очнувшаяся Любовь Ефимовна пошла выплясывать с одним из спутников полковника Сычевского.

Саша Деренталь одной рукой флегматично растирал свою злосчастную печень, а другой наливал китайское винцо, которое для пущей важности называлось шампанским.

Флегонт Клепиков за это время общими усилиями встал на ноги и уже не отставал от Саши Деренталя — чокались они хлёстко, под настроеньице.

Под свой хороший настрой посапывал носом в китайском салате и потерявший всякую бдительность полковник Сычевский. Он даже близких выстрелов не слышал. Что ему револьверы, кольты, наганы и прочие хлопушки, если и пушки шестидюймовые не всегда будили.

«Славная жизнь. Славный у нас народ», — доставая сигару, подумал Савинков.

Чутьё ему подсказывало, что теперь парохода ждать недолго.

Прощай навеки, хитромудрый китайский ресторан!

После месячного скитания по морям и океанам, после сомнительной чистоты пароходных кают и азиатских душных ночей, после штормов и пристальных пиратских поглядов оказаться в прохладном, прибранном, даже в такое время не растерявшем ни полицейских, ни консьержек Париже... право, вознесёшь молитву Господу!

Савинков ловил себя на мысли, что у него и нет сейчас других желаний, как только часами нежиться в благословенной парижской ванне. Оказывается, его здесь не забыли и знать не знали о превратностях российских скитаний. Был просто приятный господин, тароватый русский барин, который и в эти гнусные дни не хотел отказываться от милых житейских привычек. Ну, вовремя, со всей парижской вежливостью, получить чашечку немыслимо ныне дорогого кофе. Выкурить неизменную сигару. Послать гостиничного гавроша за газетами. В определённое время, а именно перед обедом и перед ужином, во всей строгости костюма совершить моцион по холодным и слякотным улицам. А после в суровой задумчивости часами сидеть у камина — при таких-то дорогих дровах!