Лев Яковлев - Романтичный наш император

— Полагаю, Иван Павлович, что положение ваше при дворе должно быть, по заслугам вашим, много выше.

Турок пожал плечами, поднял бровь.

— Дочери у вас на выданье, а партии разные быть могут. Да и для вас графский титул — начало лишь. Говоря короче, хочу спросить: довольны ли вы, что Куракины с Нелидовой все государевы дела вершат, или хотите сами к тому быть причастны?

— Павел Петрович милостив.

— Черт вас возьми! Я предлагаю вам помочь мне убрать Нелидову! Почему Лопухина до сих пор в Москве, не здесь? Нельзя найти девку посговорчивее? А теперь идите и донесите на меня!

Кутайсов распялил оливковое лицо улыбкой:

— Отчего, Александр Андреевич? Я — с вами.

Государевым указом в апреле 1797 года поручители Новикова освобождены были от платежей по долгам бывшего первого издателя России. Павел обещал возместить Николаю Ивановичу утерянное владение, отнятое ретивыми борцами с крамолой, но никто ему об этом не напомнил. Имущество типографии, дом Новикова в Москве, остатки библиотеки пошли с молотка; сохранить удалось только усадьбу в Тихвинском.

Николай Иванович на случившееся не сетовал, может быть, ничего для себя и не просил бы, будь его воля. В доме, который перед арестом своим он как раз подумывал начать ремонтировать, оказавшись при едва сдерживающем укоризну младшем брате Алексее не хозяином, приживальщиком, был он почти счастлив. Счастлив избавлением ото всего, мыслившегося теперь пустым, излишним.

Весна выдалась ранней. К 11 марта снег стаял, проселком проехать было нельзя, грязи — выше ступицы. Утром ударила первая в этом году гроза, частые молнии полосовали светлеющее небо. Николай Иванович, едва кончился ливень, прихватив с собой узелок с присланными от Таблица семенами и луковицами цветов, небольшую лопатку, ведерко, пробрался осторожно меж луж двором в оранжерею. Дверь болталась на петлях, не закрываясь толком, дул ветер в разбитое стекло. Новиков, ежась от сквозняка, стал просматривать выставленные на стол ящички с яблоневыми, грушевыми, вишневыми черенками. Малые веточки лежали в пропитанных медом тряпицах, обернутых мхом и рогожкой. Взяв три ящичка, он вышел из оранжереи на солнечную сторону, где земля подсыхала уже, копнул, проверяя. Дождевая вода здесь, на бугорке, не задерживалась, и под парой вершков грязи шла влажная, но твердая земля.

Устроить в этом месте вишенье Николай Иванович решил еще зимой, сразу после Рождества, и с той поры много раз обхаживал выбранный бугорок с разных сторон, примеряясь. Особенно хорошо было представлять, как в мае оденутся деревца бело-розовой пеной и смешается их аромат в оранжерее с запахом розанов, левкоев, клевера…

Выкопав две ямки, он передохнул, оперся на лопату, глядя на реку, по которой сходили еще последние обломки льда.

Нажал снова ногой, погружая в чмокающий грунт облипшее грязью железо.

После обеда вымахнула невесть откуда на аллею к усадьбе заляпанная грязью почтовая тройка. Разобрав поданную ему толстую пачку писем, Николай Иванович, под пристальными взглядами домашних, деловые туг же, не вскрывая, отдал брату. Остальные письма забрал наверх в кабинет и, затворив за собой дверь, всей кучкой, не читая, бросил в стол. Что могут ему писать? Снова кто-нибудь сетует, что он не стал попечителем университета; какой-нибудь прогрессист деловым, серьезным тоном предлагает общими усилиями открыть типографию, и то же, то же, то же… Все было, все минуло. Люди разделяются не на добрых и злых, умных и глупых, а тех, кто испытал беду, и тех, кому не выпало еще. О пути крестном из книг да разговоров не узнаешь, только из своей боли. Так чего они все хотят от человека, которому суждены были пятнадцать лет в девятом нумере Шлиссельбургской крепости? Пусть думают, что хотят; ему довольно, крох, которые иные поленились подобрать, довольно садика, книжек, что не разграбили. Не мучило бы еще видение, приходящее едва не каждую ночь: залитый ноябрьским холодным солнцем кабинет Зимнего, пронизывающий, дьявольский взгляд императора… Николай Иванович ни одного слова этого разговора не мог выкинуть из памяти. Наверное, полегчало бы, расскажи кому-нибудь, но делать этого нельзя, как нельзя пандорин ящик открывать. Слово иной раз злее любого зла.

И Новиков нес, будто уголь в обожженных ладонях, открывшееся ему знание тщетности всякого добра, боясь срашивть себя, осознал ли это и человек, говоривший с. ним в день, когда перевозили останки императора Петра III к месту вечного упокоения.