Тимоти Финдли - Пилигрим

В предрассветных сумерках после «ванного откровения» Юнг надел халат, сунул ноги в шлепанцы и спустился вниз.

Оказавшись в кабинете, он открыл окна и ставни, подошел к запертому бюро, вставил ключ, откинул вниз дверцу и вытащил на свет Божий перевязанный веревкой пакет в коричневой обертке, в котором находилась книга «В защиту безумия».

Пилигрим. Блавинская. Геккель. И эта пещера, где я сижу.

Он развязал веревку и бросил ее на стол. Развернул и разгладил вощеную коричневую бумагу, положив ее рядом с бечевкой, чтобы не потерять. Сама книжица — не более пятидесяти страниц — выглядела так, будто ее только что купили: чистенькая серо-голубая обложка, не успевшие поблекнуть черные буквы. Юнг закрыл правой ладонью лицо, словно говоря себе: «В темпе, в темпе! Давай!»

Автор книги, вне всяких сомнений, был мучеником. Он совершил чудовищную ошибку — и тем не менее был совершенно прав.

Еще один Лютер. Еще один Руссо. Еще один да Винчи. Еще одно чудовище, скрывающееся внутри святого, — и еще один святой внутри чудовища.

И если выпустить на волю святого, ты одновременно освободишь чудовище.

«У водоворота есть голос, — прочел он, — который, стоит нам только пожелать, они помогли бы нам услышать».

Пилигрим. Блавинская. Эммина рыбка — наше дитя.

И Юнг написал:

«В сознании Пилигрима между теми двумя мгновениями, когда он стоял перед Леонардо и когда предстал перед моими глазами, не существует времени и пространства. Как для Блавинской — между ее жизнью на Луне и появлением здесь. И для нашей рыбки — между океаном матки Эммы и берегом, на который ее вытащат в один прекрасный день».

Все в мире едино.

Это верно.

Пространство и время неделимы.

Тоже верно.

Так мы видим — а остальное не имеет значения.

И так мы помним.

Да. И чувствуем.

И говорим.

Объемли все разом. Все едино.

Юнг склонился вперед.

Ручка на мгновение застыла в воздухе. Потом он написал:

«Все время — все пространство — мое. Коллективная память человечества сидит рядом со мной в пещере — моем мозге. И если, утверждая это, я пополняю ряды безумцев, пусть будет так. Я безумен».

«Отель «Бор-о-Лак»

Цюрих

14 мая 1912

Итак, дорогой мой друг, я обращаюсь к тебе в последний раз. К сожалению, мне приходится делать это в письменном виде, хотя я предпочла бы попрощаться с тобой как обычно — пожать руку и поцеловать.

Как ты, наверное, догадываешься, мне страшно. После такой полнокровной, насыщенной жизни — и вдруг смерть. Мы были так уверены, что она никогда не придет! Вспомни, как часто мы желали ее прихода, хотя знали: то, что смертные называют «гибелью», нам не грозит. Боги этого не допустят. Они даже думать о ней не позволят — и все же вот она…

Двое посланцев прибыли в Цюрих одновременно с нами. Ты помнишь, когда мы приехали, мела метель? Похоже, она была их транспортным средством. Фамилия этой парочки Мессажер. Посланец. Они выдают себя за французов, безупречно говорят по-французски, но больше у них нет никаких человеческих черт. Я узнала их с первого взгляда, хотя не сразу поняла, зачем они явились. Я думала, в Роще будет сбор — и, естественно, сердце у меня подпрыгнуло от радости, поскольку я решила, что на нем будет решено освободить тебя от нынешнего состояния. Но они явились не за тем.

Доктора Юнга, быть может, позабавит — если ты когда-нибудь захочешь рассказать ему об этих событиях, — что он тоже видел моих гостей, поскольку Мессажеры, выдавая себя за новобрачных, были в ресторане в день нашей первой встречи. Я не могла не отметить про себя, как его поразила их неземная красота.

Да, я верно выразилась. Они явно не от мира сего; впрочем, откуда простому смертному это знать? Жаль, что боги и их подручные не появляются здесь чаще. Очень жаль. Так было бы лучше для всех нас.

Хотя моя «жизнь» ни в коем случае не может сравниться по продолжительности с твоей, я уверена, ты сможешь представить, с какими смешанными чувствами радости и трепета я смотрела, как они приближаются ко мне. Ты прекрасно знаешь правило неписаного этикета: «К ним не подходят; они подходят сами». Однако я постаралась всячески облегчить им задачу, усевшись на видном месте в вестибюле отеля и сделав так, чтобы меня назвали по фамилии.

Не могу точно сказать, как скоро я поняла, что они прибыли «позвать меня домой». Раньше я не сомневалась, что моя жизнь будет продлена. Мое пребывание здесь, как ты знаешь, было не слишком долгим. Похоже, мне даровали обычный срок человеческого существования — не больше. Я должна была выполнить свою работу, и, очевидно, моя миссия подошла к концу. Сидя здесь сейчас, я пожимаю плечами, теряясь в догадках. Кто может понять, что все это значит? Я, наверное, никогда не пойму — и готова с этим смириться.