Тимоти Финдли - Пилигрим

— Она была шарлатанкой.

— Она была католичкой — вот что ты хочешь сказать. Причем верующей католичкой. А ты бывший протестант — и все потому, что у твоего забытого Богом отца был Богом забытый приход. Из-за него ты разуверился во всем. Главная твоя проблема, мой дорогой, в том, что ты ненавидишь любого — любого! — кто верит в Бога. А может, и всех, кто вообще во что-то верит.

— Почему ты сердишься?

— Я не сержусь. Я просто спрашиваю. Обрати внимание на ход своих мыслей. Ты не веришь этой женщине, поскольку не желаешь признать превосходство Пилигрима над собой.

— Превосходство надо мной? Что, черт возьми, это значит? Превосходство!.. Бога ради!

Эмма отодвинулась и повернулась к нему спиной.

— Ты не любишь, когда тебе бросают вызов, дорогой мой, — сказала она. — Ты не хочешь признать, что мистер Пилигрим знает то, о чем ты не имеешь ни малейшего представления. К примеру, он знает и понимает святых, чего тебе, быть может, вообще не дано. Прости, родной, но мне кажется, что в случае с Пилигримом он — учитель, а ты — ученик.

Эмма свернулась калачиком и положила руку на живот, просто так, без желания пощупать плод.

— Представь, что у тебя нет вопросов, — сказала она. — Поставь себя на место Тересы. Она не задавалась вопросами. Она просто ждала. В этом заключалось ее чудо — не предугадывать, не говорить: «Это будет так-то и так-то». Не знать. Она не требовала знаний, Карл Густав. А ты жаждешь знать. В этом смысле ты чудовище.

Юнг лег на живот и подвинулся поближе к ней.

Чудовище?

— Я люблю тебя, — выпалил он неожиданно для себя самого.

— Я об этом подумаю, — улыбнулась Эмма.

Юнг положил ладонь на ее левую ягодицу и начал приподнимать рубашку.

— Я никогда не брал тебя сзади, — сказал он, изумившись собственному тону, ставшему вдруг неприкрыто похотливым. Чистая, незамаскированная похоть. Никаких оправданий. Никаких: «Я твой муж, так что не будем притворяться».

Он развязал пижамные брюки и спустил их на бедра.

«Я изнасилую тебя, — подумал он. — Я буду брать тебя во всех позах, в каких мужчина может взять женщину. Ты будешь стонать часами».

— Карл Густав!

— Да?

Она что-то сказала. Да как она смеет открывать рот?

— Убери руку с моей задницы.

Юнг подчинился. Рука, как чужая, упала на простыню. Он отодвинулся, все еще возбужденный и смущенный.

— Бог есть, — сонно проговорила Эмма. — Ты знаешь это, правда?

Знал ли он? Может быть. Хотя Юнг не любил говорить об этом, он знал, что там Что-то есть. Или Кто-то. Если там никого нет, его собственное стремление понять попросту бессмысленно.

— Да, — сказал он.

Вернее, прошептал.

— Что такое определенность? — спросила Эмма.

— Полное незнание, — ответил Юнг.

— Хорошо, — вздохнула Эмма. — Ты начинаешь чему-то учиться. — Она отодвинулась еще дальше. — Хочешь, я помогу тебе руками? Или ты можешь испытать оргазм и без моей помощи?

Юнг буркнул что-то нечленораздельное. «Почему бы ей не пососать его?» — подумал он.

Он постепенно погружался в дрему. Сон казался ему рыбой, которую надо поймать на удочку. «Еще мгновение — и я поймаю ее и забудусь».

Какой приятный образ! Стоять сентябрьским утром, приспустив болотные сапоги, на берегу озера. Заря и зарянка. Прохладный воздух, прохладная вода.

Зимородок.

«Что такое определенность?» — спросила его Эмма. «Полное незнание», — ответил он.

Рыба там есть — но поймает ли ее кто-нибудь! Солнечные лучи, блеснув на воде, на миг ослепили его.

А Бог?

Юнга начало клонить ко сну.

Бог в ослеплении.

Правда. Правда. Похоже на правду.

Рыбка клюнула.

«Меньше сомневайся, больше верь, — сказал Великий Инквизитор. — Пару минут назад, Карл Густав, ты думал о том, как испытать левитацию».

Никогда!

Почти уже во сне…

Никогда? В таком случае, что значит твое определение оргазма? Что это, как не подъем к другому уровню бытия? Тебе следовало бы подумать об этом.

Может быть.

Может быть? Поменьше сомневайся, рыболов. Твоя задача ловить души, прости за плоский каламбур. У меня ужасное чувство юмора. Возможно, мне следовало сказать, что ты должен ловить духов? Кстати, это правда. Маленькая рыбка Эммы. Потерянное душевное равновесие Пилигрима. Луна Блавинской. Твоя собственная утраченная вера…

Ты прав. Не исключено, что ты прав.

Доброй ночи, Карл Густав.

Доброй ночи, чертов ублюдок.

Он улыбнулся.

«Доброй ночи!» Все правильно. Пускай эта ночь будет доброй, несмотря на то что Эмма его отвергла.