Георг Эберс - Уарда

Во время описываемых событий в доме возничего Мена тоже царило оживление.

Дом этот несколько напоминал дом Паакера, расположенный по соседству, но он был уже не так нов, пестрая роспись на колоннаде и стенах поблекла, а огромный сад был запущен. Только возле самого дома красовалось несколько клумб с пышно распустившимися цветами. Открытая галерея, где сейчас расположилась Катути со своей дочерью, была убрана с царской роскошью.

Здесь были изящные резные стулья из слоновой кости, столы из черного дерева, богато инкрустированные ложа с позолоченными ножками. На столе стояли разнообразные сирийские чаши искусной работы; повсюду блестели красивые вазы с цветами, из алебастровых сосудов струился тонкий аромат благовоний, а ноги утопали в пушистых коврах, устилавших пол.

На всех этих, казалось бы, беспорядочно расставленных предметах лежало какое-то особое очарование, в них была невыразимая привлекательность.

На ложе, растянувшись, лежала прекрасная Неферт, увлеченная игрой с белой шелковистой кошкой. Стоявшая рядом девушка-негритянка обмахивала ее опахалом.

Тем временем мать Неферт Катути, приветливо кивая головой, провожала до ворот свою сестру и Паакера.

Оба они впервые за последние четыре года – иными словами, со времени женитьбы Мена на Неферт – переступили порог этого дома, и, казалось, старая вражда готова была теперь уступить место сердечному согласию и дружбе.

Когда Паакер с матерью скрылись за кустами граната у садовых ворот, Катути сказала дочери:

– Ах, разве могли мы мечтать об этом еще вчера? Знаешь, мне кажется, что Паакер все еще тебя любит.

Неферт вспыхнула и, легонько ударив кошку веером, укоризненно воскликнула:

– Мама!

Катути улыбнулась. Это была высокая женщина с благородной осанкой. Резкие, но очень тонкие черты лица и живые глаза все еще делали ее красивой. На ней было длинное, почти до пола, платье из темной дорогой ткани, сшитое с изысканной простотой. Браслетам, кольцам, ожерельям и брошкам, которыми египетские женщины, в частности ее сестра и дочь, так охотно себя украшали, она предпочитала цветы. Одна только простая диадема – знак высокого происхождения – с утра и до вечера украшала ее слишком высокий, но удивительно чистый лоб. Эта же диадема охватывала ее длинные иссиня-черные волосы, свободно падавшие на плечи, – Катути пренебрегала сложными искусными прическами. Однако все в ее внешности было рассчитано до тонкости. Без украшений, со скромной диадемой, просто одетая, эта царственная особа всюду чувствовала себя уверенно, на нее все обращали внимание, находились подражательницы не только ее одежде, но даже ее жестам и походке.

При этом Катути много лет прожила в нужде, да и теперь у нее почти ничего не было. Она чувствовала себя гостьей в доме зятя и вместе с тем управляла его имениями, а до замужества дочери она вместе с детьми жила в доме своей сестры Сетхем.

Она была замужем за родным братом [ 87] и рано стала вдовой. Из-за своей расточительности и любви к роскоши он промотал большую часть имущества, пожалованного ему новой династией фараонов.

Отец Паакера, зять Катути, принял вдову с детьми, как сестру. Она жила в отдельном домике, получала доходы с имения, подаренного ей старым махором, и предоставила зятю заботиться о воспитании ее красивого и заносчивого сына, обладавшего всеми замашками избалованного юнца из богатой семьи.

Эти благодеяния старого Паакера были бы унизительны для гордой Катути, если бы она принимала их как милость. Но где уж там! Напротив, ей казалось, что она имеет право на более достойное положение. Она бывала уязвлена, когда ее легкомысленного сына еще в школе уговаривали избрать серьезную профессию, поскольку в дальнейшем ему приходилось рассчитывать только на собственные знания и силы. За оскорбление считала она также, когда зять советовал ей быть бережливее и со свойственной ему откровенностью напоминал о ее скромных средствах, о необеспеченной будущности детей. При этом она испытывала какое-то странное удовлетворение: она от чистого сердца внушала себе, что ее родственники всеми своими благодеяниями не могут загладить наносимые ей оскорбления. Все это как нельзя лучше подтверждало то, что человек ни к кому так легко не загорается ненавистью, как к своему благодетелю, которому он не может отплатить добром.

Однажды, когда зять пришел к ней просить для своего сына руки ее дочери, она, несмотря ни на что, охотно дала свое согласие. Неферт и Паакер росли вместе, и, кроме того, она видела в этом браке обеспечение своей собственной судьбы и судьбы детей.