Георг Эберс - Уарда

– Не выходи из ряда, Хуни! – раздался громкий окрик одного из надсмотрщиков.

Тот, к кому относились эти слова, прижался к своему соседу – задыхавшемуся и мокрому от пота врачу Небсехту.

Это был Пентаур, занесенный на руднике в списки под именем Хуни; так его здесь и звали.

Каторжники шли вперед. Все круче и круче становилась скалистая тропа. Ее загромождали целые горы красных и черных обломков, таких мелких, словно они были раздроблены рукой человека.

На пути встала новая впадина, но на этот раз из нее уже не было выхода.

– Облегчить ношу ослов! – скомандовал начальник колонны.

После того как с ослов была снята часть поклажи, он приказал воинам еще больше нагрузить людей.

Выбиваясь из сил, каторжники карабкались вверх по крутому склону.

Тощий старик, шедший впереди Пентаура, упал вместе со своей ношей. Надсмотрщик, которому здесь никак нельзя было обогнать носильщиков, начал швырять в старика камнями, чтобы заставить его идти дальше.

Старик жалобно закричал, и Пентаур невольно вспомнил старого парасхита, павшего жертвой разъяренной толпы, вспомнил драку и Бент-Анат. Он чувствовал себя здоровым и сильным, и душа его преисполнилась сострадания к несчастному. Быстрым и решительным движением снял он мешки с плеч старика, взвалил их на себя, помог ему встать, после чего люди и животные благополучно перевалили через гору.

Кровь громко стучала в висках Пентаура, он задыхался. А когда с вершины он оглянулся назад, в котловину, то против воли вздрогнул при виде окружавших ее зубчатых скал, острых утесов, белых, серых, желтых, как сера, кроваво-красных и траурно-черных.

Он вспомнил о священном озере богини Мут [ 198] в Фивах, вокруг которого возвышались на своих пьедесталах сотни статуй этой львиноголовой богини из черного базальта, и скалы, окружавшие пропасть, показались ему похожими на эти статуи; они вдруг ожили, стали шевелиться, разевать страшные пасти. Сквозь дикий, неумолчный шум в ушах он словно слышал их грозное рычание, а двойная ноша, непомерно тяжелая даже для него, казалась ему страшными объятиями этих кошмарных чудовищ.

И все-таки склон ему удалось одолеть.

Все каторжники сбросили поклажу с плеч и отдыхали. Пентаур машинально последовал их примеру. Дыхание его стало успокаиваться, кошмарные видения исчезли, глаза вновь обрели способность видеть, уши – слышать, а голова – ясно соображать. Старик и Небсехт отдыхали, лежа на земле у его ног.

Старик осторожно растирал жилы, вздувшиеся на его шее, и призывал милость всех богов на своего великодушного спасителя, но начальник колонны, проходя мимо отдыхавших, грубо оборвал старика:

– У тебя силы на троих, Хуни, впредь мы станем навьючивать на тебя ношу потяжелее.

– Хорошо же твои любвеобильные боги внимают благочестивым мольбам и награждают добрые дела! – со злостью проворчал Небсехт.

– Я получил свою награду, – кротко отозвался Пентаур, ласково глядя на несчастного старика. – А вот ты, вечный насмешник, что-то очень уж бледен; как ты себя чувствуешь?

– Так, словно я один из вон тех ослов, – ответил врач. – Мои колени дрожат, как у них, в моей голове ровно столько же мыслей, и желания у нас общие: мне тоже хотелось бы лежать в стойле.

– Ну, если ты еще способен о чем-то думать, значит, дела твои не так уж плохи.

– У меня даже родилась довольно мудрая мысль, в то самое время как ты диким взглядом уставился в пространство. Жрецы учат, что разум – это сияющее дыхание вечного мирового духа, а наша душа – форма той частицы материи, что именуется человеком. Я искал этот дух сперва в сердце, потом в мозгу, ну, а теперь я знаю, что он заключен в руках и ногах, ибо с тех пор, как я физически устаю до изнеможения, пришел конец моей способности мыслить. Сейчас я слишком устал, чтобы пускаться в дальнейшие рассуждения, но впредь я буду с большим уважением относиться к своим ногам.

– Вы опять ссоритесь? Эй, люди, встать! – закричал надсмотрщик.

Усталые арестанты медленно поднялись, на вьючных животных вновь взвалили поклажу, и толпа жалких каторжников, спотыкаясь, побрела дальше, чтобы к заходу солнца добраться до рудника.

Им нужно было достичь широкой долины, зажатой между двумя горами; египтяне называли ее Та Мафка, а иудеи – Дофка. Южный склон этой долины сплошь состоял из гранита, а северный, где в копях добывали бирюзу, – из красного песчаника. Чуть подальше, в долине, рассекающей горный хребет, находились медные рудники. Посередине этой большой долины возвышался холм, обнесенный стеной с небольшими каменными домиками для стражи, надсмотрщиков и заключенных. Согласно древнему обычаю, дома арестантов не должны были иметь крыш, но поскольку из-за ночных заморозков люди часто болели и даже умирали, их жилища были кое-как накрыты пальмовыми листьями, привезенными из ближнего амалекитского [ 199] оазиса. На самой вершине холма, открытой ветрам, стояли плавильные печи и мастерская, где изготовляли зеленое стекло, продававшееся под названием «мафкат», то есть изумруд. А настоящие изумруды добывались южнее, на западном берегу Тростникового моря, и очень высоко ценились в Египте.