Валентин Пикуль - Барбаросса

– Ладно, – сказал хозяин, – там вчера фрица подбили. Герасименко звал на допрос его… Съезжу. Скоро вернусь.

В штабе Сталинградского военного округа он слушал, как проходит допрос немецкого аса, прыгавшего с парашютом из горящего бомбардировщика – прямо на крыши окраинной Бекетовки.

– Вы из Четвертого воздушного флота Рихтгофена?

– Нет. Из Второй воздушной армии Кессельринга, которая обслуживала африканский корпус фельдмаршала Роммеля.

– Что-то не верится. Назовите аэродромы.

– Пожалуйста. Бари. Палермо. Бенгази. Эль-Газала.

– Как же вас занесло на Волгу? – вмешался Чуянов.

– Роммель застрял под Эль-Аламейном, а бомбежки по базам Мальты отложены. Английское командование само просило наше об этом – для эвакуации своих госпиталей. А нас отправили в Россию, чтобы помочь армии на Дону и на Волге.

Все это было странно, и настроение, и без того поганое, ухудшилось. Чуянов вернулся в обком, где его поджидал Воронин.

– Ну, что хорошего? – спросил, думая о своем, Чуянов.

– У нас хорошего мало. Вон за границей, мне читать приходилось, даже через океаны провода тянут, а… у нас?

– Что у нас?

– Дерьмо собачье! Кабеля нет, чтобы воду не пропускал. Сегодня проложат через Волгу полевой кабель, а завтра, глядишь, меняй снова: изоляция уже намокла и сдала…

Еще хуже было на восточном берегу Волги: там до Баскунчака и Астрахани – столбы с проводами; немецкая авиация даже бомб не тратила, сбрасывая на линии связи и высоковольтные провода железнодорожные рельсы и шпалы, «бомбила» их обрезками водопроводных труб и швыряла пустые бочки… Воронин сказал:

– Сегодня рано утром маршал Тимошенко с Хрущевым приехали. Удивлялись, что у нас пивом торгуют… Вы, говорят, живете так, будто и войны у вас нету. Лучше, чем в Москве!

Тимошенко появился в Сталинграде 13 июля, и Никита Сергеевич, улучив минуту, шепнул Чуянову на ухо:

– Ну ни в какую! Едва вытащил. Товарищ Сталин сам указал, чтобы сидел в Сталинграде, а он… сам не знает, чего хочет!

Чуянов заметил в Тимошенко некоторую «нервозность», вполне оправданную для его положения, но выглядел он (или желал таким казаться) излишне самоуверенным, любезно пригласив Чуянова вечером к ужину. Надо полагать, маршал переживал большую человеческую трагедию. Хотя, если судить честно, во всем происходящем на фронте он мог бы винить только себя, и теперь каждый удар противника должен был восприниматься им как справедливый удар судьбы, жестоко мстившей за прежние просчеты. Ведь ему, довоенному герою, всегда казалось, что он будет лихо побеждать врагов на чужой территории, а вместо этого очутился на берегах великой русской реки… По делу.

Маршал задал только один вопрос:

– Когда будет наплавной мост через Волгу?

– Военные обещают навести его где-то в конце августа.

– А до войны что, ума не хватало?

– У меня хватало. Я писал кому надо, чтобы подумали, но… есть выше начальники.

– Кругом начальники, – буркнул маршал.

Побывав дома, Чуянов на минутку заскочил к Герасименко – его штаб военного округа располагался как раз напротив универмага (того самого, в подвале которого потом сдался победителям Паулюс). Поговорили, а говорить было о чем. Сейчас на СТЗ все цеха и дворы были заставлены танками, вытащенными с поля боя. Теперь их спешно ремонтировали, рабочие сами обкатывали машины на заводском полигоне, став за это время опытными танкистами. Герасименко рассказывал:

– Притащат такую гробину с передовой, а внутри – снаряды, гранаты, оружие… Ну, разбирают меж собой. Иные домой тащат. Иногда же люк открывают – там одни черные скелеты, уже обгорелые. – Герасименко жаловался, что к отступающим примазываются агенты абвера или диверсанты. – По-русски болтают не хуже нашего… Все время шлют истребительные батальоны. Кого поймают, кого шлепнут. Там, в станицах, такая кутерьма сейчас – не приведи Бог! А людей можно понять: одни бегут, другие остаются. Ведь сколько лет наживали, там телега еще от деда, а икона еще от прабабки… Без слез все не бросишь. Жалко!

Чуянов заговорил совсем о другом:

– А все-таки странный человек маршал Тимошенко! Другой бы на его месте в дугу со стыда согнулся, а Тимошенко ходит гоголем, грудь колесом, с него – как с гуся вода. Никак не пойму, почему товарищ Сталин одних жестоко карает за ничтожные промахи, а другие, с ног до головы виноватые, остаются командовать фронтами…

Василий Филиппович Герасименко тридцать седьмой год хорошо помнил и даже крякнул, прежде чем ответить.