Валентин Пикуль - Барбаросса

– Ах, как здесь хорошо! – сказал Семен Константинович. – И словно нет войны. Даже, глядите, за пивом очередь… Сколько тут цветов! Ах, до чего ж я люблю запах цветущих акаций…

В газетах, чтобы людей не пугать раньше времени, Сталинград еще не поминался, писалось о том, что наши войска планомерно выравнивают свои позиции (отступая, добавлю я от себя), комсомолец Петухов двумя последними гранатами уничтожил два вражеских танка, прядильщицы Ивановского полотняно-ткацкого комбината взяли на себя новые социалистические обязательства по случаю геройских побед Красной Армии, а концерты латышской певицы Эльфриды Пакуль проходят с неизменным успехом… Ну, так и надо!

А в Сталинграде правда благоухали акации.

………………………………………………………………………………………

В густой пылище утопали фронтовые грузовики, сплошь забитые ранеными, в кузовах иных машин везли солдат, столь утомленных, что они не просыпались даже от толчков на ухабах. Какие там дороги? Иногда шоферы гнали свои машины прямо по целине, а взрывы бомб или снарядов на поле подсолнухов осыпали бойцов тучами перезрелых семечек… Пыль, пыль, пыль – почти как по Киплингу! Эта пыль лежала на людях, словно плотное бархатное одеяло. Пить хотелось, только бы – пить.. .

– Немцы-то где? – вопрошали встречные.

– Да эвон… недалече отсель. Подпирают.

– Много их, паскудов?

– Бить – не перебить. На всех хватит. Диву даешься! Откуда в Германии столько мужиков здоровых набрали? Кажись бы, уж после Москвы – все ясно, наша взяла, ан нет… Хреново!

К отступающим присоединялись жители, обычно те, что помоложе, шли женщины с детьми, и солдаты брали детей на руки, а с матерями, шагавшими рядком, судачили о том о сем, беседуя житейски. В деревнях и станицах собаки уже не лаяли – привыкли к тому, что теперь много-много людей ходит туда и обратно, какой-нибудь Шарик или Жучка иногда для приличия гавкнет из-под забора, но тут же и хвостом завиляет, словно извиняясь за собачью невежливость…

Хлебные поля наливались колосом, который в этом году отряхнет свои зерна не в ладонь человека. Сады обогащались плодами, которые деревья роняли на землю, никого больше не радуя. И сама добрая мать-земля заново наполняла пустые колодцы водою, которую выпьют злые пришельцы. Однажды солдаты видели лошадь с оторванной ногою; стоя на трех ногах, она продолжала хрумкать травой. Потом заржала – прощалась.

Плакать хотелось вчерашним мужикам от этого ржанья.

Жарища была – выше сорока градусов. Полуголые танкисты армии Гота высовывались из люков своих машин, на их груди качались уродливые амулеты, сулившие им бессмертие. Немецкая пехота шагала в нижних рубашках и трусиках. Завидев колонны отступающих русских, немцы горланили еще издали – почти дружелюбно, совсем без воинственной злобы:

– Эй, рус, ком, ком… рус, капут! Сдавайс…

Нет, теперь-то русские им не сдавались. А скоро отступающие войска Тимошенко заметили, что не вровень с ними, а навстречу им, израненным и оборванным, двигаются новые войска – бодрые, уверенные, отлично обмундированные, идущие не шаляй-валяй, а чуть ли не в ногу – празднично. Словно не ведая того, что впереди ожидает враг, они смело шли наперекор общему потоку – на запад. Как тут не удивишься?

– Эй, куда вас понесло, братцы? Там уже немец.

– Ты и драпай дальше. А мы знаем, куда нам надо.

– Откуда вы, славяне? Какая армия?

– Шестьдесят вторая … непромокаемая, несгораемая! – Скоро на позициях приметили нового генерала. Еще молодой, курчавый, резкий в движениях, недоверчивый к докладам штабов, этот генерал так и лез под огонь, чтобы все видеть своими глазами. При этом – даже в окопах не снимал белых перчаток.

– Кто такой? – спрашивали вокруг с большим недоверием.

– Чуйков… наш генерал. Из Китая приехал.

– А зовут-то его как?

– Как и Чапаева – Василием Ивановичем.

– Чего это он в белых перчатках, как на параде?

– А бес его знает. Видать, фасон держит…

Знойный день миновал. Чуть-чуть повеяло едва заметной прохладой. Поникла в полях пшеница, картофельные поля давно были вытоптаны инфантерией, размолоты гусеницами танков. В вечерней духоте жалобно попискивали степные суслики.

– А мы, кажется, заблудились, – сказал фельдфебель Гапке.

Его взвод с утра рыскал по бездорожью, отыскивая хутор Поливаново, два вездехода марки «кюбель» тарахтели за ним, иногда посвечивая фарами. Гапке вдруг широко раздул ноздри: