Александр Чаковский - Лида

— Вы?! — воскликнул он, увидя меня, и я не поняла, сердится он или радуется.

Тогда я доложила:

— Явилась по вашему приказанию. Три комплекта доставила.

Пухов несколько раз моргнул и спросил:

— Что? По приказанию? А аптечки тут?

В это время раненый на носилках застонал ещё громче. По лицу Пухова пробежала страдальческая гримаса, и он крикнул:

— Ну… ну, раздевайтесь скорее и мойтесь!.. Тут с ума сойдёшь!

Он повернулся и пошёл к операционному столу. Полог упал…

Я не помню, как прошёл этот день. Помню только, как разделась в заднем тамбуре палатки, умылась, надела халат, стала к столу. Всё дальнейшее слилось в одно — кровь, стоны, мелькание инструментов в руках Пухова…

Пухов еле стоял на ногах и два раза украдкой пил коньяк. Его лицо посерело, осунулось и перестало казаться детским; халат был весь в кровяных пятнах.

Последнего раненого мы оперировали уже поздно вечером, при свете керосиновой лампы.

Затем Пухов бросил с остервенением инструменты в тазик и проговорил:

— Ну, кажется, всё?

Вот тогда-то, после этих слов, я почувствовала смертельную усталость; ноги мои, которых я за эти часы как-то не ощущала, внезапно отяжелели, и я стала искать, на что бы сесть.

— Сейчас будем спать, — сказал Пухов. — Поспим, пока ещё не привезут.

Но он не мог спать, а, вытащив свой блокнот «интересных случаев», стал что-то записывать.

Я вышла в тамбур палатки и, увидев лежащие на земле носилки со свежими ещё следами крови, просто упала на них. Тотчас всё закружилось передо мною, потемнело, и я заснула.

…Мы лежали все вместе, рядом: две сестры из санбата, я, Михалёв и Пухов. Когда я проснулась, я увидела, что Пухов, осторожно ступая, пробирается к выходу. Было ещё темно, но спать мне уже не хотелось. Кругом стреляли из пулемётов и автоматов. В откинутый наверху квадрат было видно несколько звёзд. Значит, дождь наконец перестал. Я попробовала пересчитать звёзды в квадрате: их было семь или восемь. Я вспомнила, что вот так же смотрела на звёзды через окно палатки на Ладоге. Только там они были ясные и холодные, белые, как кусочки льда.

Зашуршал полог, и вошёл Пухов. Он остановился у входа. При свете звёзд его лицо показалось мне особенно осунувшимся. Даже губы, детски припухлые, стали тоньше. Щека подёргивалась в нервном тике, чего я раньше у него не замечала. Пухов стоял у входа и смотрел на нас.

Потом он скомандовал так громко, что я вздрогнула:

— Подъём!

Я приподнялась. Михалёв тоже, одна сестра вскочила, а другая, лежавшая рядом со мной, продолжала спать. Я сказала тихо:

— Вставайте!

Она открыла глаза и облизала губы.

— Кажется, я заболела, — проговорила она.

Я дотронулась до её лба. Он был очень горячим, на виске её лихорадочно бился пульс.

— Тогда лежите, — посоветовала я.

— Сейчас начнут поступать раненые, — сказал Пухов, — и потом ещё… Словом, не хватает санинструкторов, не успевают раненых выносить, командир полка приказал выделить двух сестёр.

Я видела, как вздрогнула его щека, и он сам, очевидно, это почувствовал, потому что дотронулся до щеки рукой.

— Сейчас идти? — спросила я, вставая.

Пухов посмотрел на меня, и лицо его внезапно снова показалось мне детским.

— Вы… хотите?

— Да, пойду, — отвечала я равнодушным голосом, потому что этот вопрос уже был решён для меня. — Что брать с собой? Только сумку? — спросила я, натягивая сапоги. Они были совсем мокрые, даже глина сверху не просохла.

— Да… сумку, и… там ждёт связной из роты… — чужим голосом произнёс Пухов.

Снаружи послышались чьи-то шаги и стоны: это несли раненых.

Сразу же, как только я вышла на воздух, на меня обрушились все звуки боя: треск пулемётов и автоматов, частые винтовочные выстрелы.

— Кто здесь связной из роты? — громко спросила я.

— Я, — отозвался чей-то тонкий голос, и от дерева отделилась маленькая фигурка.

Это был очень молодой парень в обмотках и огромных ботинках. У него было смешное, совсем детское лицо и хитроватая улыбка.

— В роту, значит, пойдём? — спросил он.

— В роту, — ответила я.

— Ну что же, — весело согласился парень, — айда в роту. — И он пошёл вперёд.

Связной шёл быстро, громко чавкая ботинками по ещё не успевшей просохнуть земле. Начинался рассвет.

А стрельба становилась всё оглушительней. Вокруг свистели пули. Этот свист прижимал меня к земле, и я шла, вобрав голову в плечи.

Передо мной возникали и исчезали люди. Подносчики снарядов со своими ящиками, санитары с носилками, командиры — все куда-то спешили, растворяясь в тумане.