Елена Хаецкая - Мишель

Он еще пытался настаивать на своем.

— Разве не можете вы взять за границу обоих внуков, коль скоро вам необходим запасной вариант — на случай смерти Мишеньки?

Коснулся больного. «Марфа Посадница» крепче стиснула губы — точно кровавая нитка пробежала по ее напудренному лицу.

— Вот что, Юрий Петрович, ты особо не рассуждай. С Мишей видишься — что тебе еще надобно? Юра желает послужить отечеству, его мечта — стать военным; а тут и пансион как назло закрыли. Поедем в Петербург, Юрку определим в школу гвардейских подпрапорщиков, а Мишель пусть пока поправляет здоровье… В Москве только девок на выданье откармливать, а настоящая служба — в Петербурге.

Так и не переспорил ее Юрий Петрович. Расстались в худом мире, который лучше доброй ссоры.

Еще одно обстоятельство, которое ставило Юрия Петровича в тупик, была глубокая, сердечная привязанность между сводными братьями. Сам Лермонтов, подобно многим другим дворянским отпрыскам, рос в окружении множества братьев и сестер, но никогда не встречал он подобной дружбы. Началась она с самого появления на свет Юрочки. И хоть Мишеля все обожали, и хоть нянчились с больным мальчиком, как только могли, и баловали его, и тискали, и потакали во всем, а все-таки никто не полюбил кривоногое золотушное дитя с красными веками так искренне, такой всеобъемлющей любовью, как этот несмышленый младенец, неведомо как зачатый. Юра потянулся к нему сразу, всем своим существом, и Мишель — чуткий, как его мать, в младенческие годы словно бы состоящий из одной только музыки, — отозвался на этот призыв.

За минувшие годы ничего не изменилось. У Юрки оказался на редкость счастливый нрав, все его любили, стоило только с ним познакомиться. Разумеется, бабушке было обидно прятать от мира такого чудесного внука. И вместо того, чтобы скрыть второго Машиного мальчика в Тарханах, не выдавая тайны его существования никому, даже родне, вдова Арсеньева начала опасную игру: время от времени вывозила с собой Юрочку, называя его прилюдно «Мишелем».

Мальчишки скоро привыкли и к этой игре, находя ее замечательной. Их простодушно путали — люди, как не без удивления установили братья, совершенно не наблюдательны. Даже родня. Они не замечали даже того, что у братиков разный цвет волос.

Довольно было светлого клока на лбу темноволосого Мишеля, чтобы тот сошел за белокурого в глазах постороннего наблюдателя.

У Юрия Петровича хватило сдержанности не спросить Мишеля — не завидует ли он красавцу-брату. Возможно, думал Лермонтов, Мишель лучше многих, если так умеет любить.

Лермонтов расстался с сыном весной 1830 года, и больше они не виделись: холера разлучила их навек.

Бабушка не хотела отпускать Мишу на похороны в Кропотово — и опасно ехать из-за болезни, да и родня там не слишком жалует отпрыска Арсеньевой. Считают Мишу «неблагодарным», «неудачным сыном». Но тут Юра вступился, и братья наперебой стали умолять бабушку позволить Мише проститься с отцом. На несколько дней Юрий заменил Мишеля в Москве, усердно появлялся повсюду с бабушкой, а вечерами зевал над любимым Мишиным Байроном.

Мишель вернулся из Кропотова печальный, сдержанный и в глубине души — разъяренный. Перешептывания родни: «тот самый» — «где?» — «вон там стоит» — «неприятный» — «небось в мать уродился — до чего некрасив…».

— Разве что пальцем не показывали, — признался он Юре, ежась при одном только воспоминании. — Бабушка, конечно, была права…

— Нет, — возразил Юра. — Ты ведь не мог не проститься с ним.

Мишель скрипел зубами и целый день ходил мрачный — сочинял стихи. Потом успокоился.

Потеря отца еще больше сблизила братьев: теперь они остались в равном положении, оба были отныне только внуками Великой Бабушки — и никем более. Вот тогда-то Юра и заговорил о своем желании сделаться офицером.

Мишель скривил физиономию, когда брат поделился с ним мечтой.

— У тебя замечательная наружность, Юрий: ты как будто рожден для того, чтобы сделаться офицером, носить некрасивый мундир какого-нибудь заштатного полка и являться единственным его украшением.

— Скажешь! — засмеялся Юрий.

— Я буду поэтом, — объявил Мишель. — Наша словесность так бедна, что нет ничего проще, чем сделаться в ней светилом первой величины…

— А Пушкин? — возразил Юрий.

Мишель чуть раздвинул брови, и от этого движения лицо мрачного карлы озарилось улыбкой.

— Пушкин-то один, и превзойти его я не намерен, а все прочие мне, разумеется, и в подметки не годятся… Возьму за образец Байрона и Шиллера, переделаю их на русских лад, добавлю от себя — вот и готов великий российский стихотворец Мишель Лермонтов! Гляди, еще и тебя прославлю…