Когда в большом доме боярском все стихло, угомонилось, все поуснули, в горенке дворецкого свеча горела. Курбатов достал лист бумаги чистой, поставил на стол чернильницу, очинил перо, придвинул подсвечник так, чтоб свет на бумагу падал. Вздохнул, перекрестился, посмотрел на окно, но на слюде лишь свое отражение узрел, за окном была уж ночь глубокая. Умакнул перо, начал писать:
«Великий государь, холоп твой Алешка Курбатов челом бьет. Наслышан я, что казна твоя, государь, в скудости пребывает, и хочу помочь беде этой. Вели грамоты и какие ни на есть бумаги, какие в приказы поступают, на простой бумаге к делу не принимать. А лишь те, которые будут писаны на бумаге орленой. И вели учинить выпуск такой бумаги, где б герб виделся скрозь лист. И за ту орленую бумагу цену установи. И оттого великую прибыль казна иметь будет, потому как в приказы тех бумаг горы приходят. А я, холоп твой, стану думать о других тебе прибытках.
Нижайший раб твой Алешка Курбатов».
Перечитав письмо, дворецкий запечатал его накрепко, а потом сверху конверта надписал: «Поднести великому государю не распечатав».
Поднялся из-за стола, потянулся, зевая, хрустнул суставами. Стал стелиться спать. Письмо для сохранности сунул под подушку.
«Завтра поутру добегу до Ямского приказа {94} 94 Ямской приказ — с середины XVI в. по 1711 г. ведал организацией перевозок, устройством и поддержанием ямов и ямских слобод, административно-судебным управлением. В XVII в. собирал также ряд налогов.
, он ближний. Подкину. Може, завтра же и у государя будет».
Огромный дом адмирала Лефорта — подарок царя — светился всеми окнами. Гремела музыка. На широком дворе скрипели сани подъезжавших гостей, фыркали лошади, переругивались возчики, цепляя друг дружку разводами саней:
— Куда прешь? Куда прешь? Ослеп?
— А ты че расшаперился в полдвора?
— …Не вишь, че ли, твой пристяжной мою цапает.
— Не впрягал бы кобылу в пристяжку.
— …Я твому кореннику в рыло дам, он в спину, гад, уперся.
— Поспробуй дай. Скажу князю, он те даст.
— Ты че, не кормил его? Он в мою кошеву за сеном лезет.
— А тебе жалко сена? Да? Ишо накосишь…
В прихожей лакеи сбивались с ног, принимали шубы, шапки у гостей, вешали на гвозди на стене, складывали стопами по лавкам. Гости, поправляя парики, подкручивая усы, у кого они водились, проходили в огромную залу, где было светло и людно. Кучковались по-родственному, по-дружески.
Едва явился в дверях Шереметев, к нему бросился Апраксин:
— Борис Петрович, душа моя, сколько лет, сколько зим.
Обнялись, расцеловались с искренней радостью.
— Так ведь как ты, Федя, в Архангельск на воеводство убыл, с той поры и не виделись.
— Я теперь в Воронеже командую, Борис Петрович. Государь меня на верфь главным назначил, хлопот выше головы.
Федор Апраксин моложе Шереметева на девятнадцать лет, в сыны ему годится, а вот сдружились же. Чем-то пришлись друг другу. Царь увидел их, подошел, улыбающийся, веселый.
— А-а, два друга — ремень и подпруга, свиделись наконец-то.
— Свиделись, государь, — отвечал Апраксин. — Спасибо, что позвал меня в Москву.
— Позвал я тебя для дела, Федор Матвеевич, завтра чтоб у меня утром с отчетом был. А ныне веселитесь, готовьтесь с Ивашкой Хмельницким сразиться.
Петр повернулся к Шереметеву:
— Борис Петрович, кем у тебя Курбатов?
— Дворецкий, — удивился боярин.
— Вели ему завтра утром у меня быть.
— Х-хорошо. Велю.
Хотел спросить: а зачем? Но не успел. Петр, высокий, через головы увидел кого-то, помахал рукой и пошел туда, кому-то кивнув по пути, кого-то дружески похлопав по спине. Всем лестно внимание царя, и потому он сколь может одаривает каждого кого улыбкой, кого кивком, с кем-то словом перекинется, кого-то из самых доверенных, шутя, под микитки ткнет. Сюда, к Лефорту, зовут лишь тех, к кому благоволит государь, кто предан ему. Людей, по какой-то причине не симпатичных царю, Франц Яковлевич никогда не позовет к себе.
— Зачем ему Алешка спонадобился? — дивился Шереметев. — Не натворил ли чего, засранец?
— Если б чего натворил, не к государю б звали, а в Преображенское к Ромодановскому, — предположил Апраксин.
— Хых… — удивился Шереметев, — пожалуй, ты прав. Надо ж… Алешка вдруг царю спонадобился. Дела-а!
— Ладно, Борис Петрович, государю на безделье люди не надобны. Раз зовет, значит, дело до него есть. Расскажи лучше о поездке в Италию.
Разговор между друзьями, давно не видавшимися, скачет с одного предмета на другой, словно огонек по сухим веткам: то Шереметев начнет рассказывать, как через Альпы пробирался, то Апраксин вспомнит, как в Архангельске губернаторствовал, то о море, то о кораблях заговорят, то о розыске стрелецком.
Читать дальше