Ярослав Кратохвил - Истоки

Кратохвил не раз говорил об этом своем произведении, как о «запоздалом романе». По его словам, идея романа возникла еще в ту пору, когда в разгаре была полемика вокруг его «Пути революции». Видимо, тогда еще Кратохвил почувствовал, что многие стороны того сложного исторического материала, которому он посвятил свой документальный труд, нельзя во всей полноте осветить иными средствами, кроме художественных — особенно если стремиться показать многообразную, изменчивую, живую человеческую сущность.

В очень интересном письме от 17 августа 1934 года, адресованном советскому критику И. Ипполиту [21] Рукописный оригинал письма сохранился в бумагах Кратохвила. И. Ипполит поместил рецензию на «Истоки» в журнале «За рубежом» (1935, № 23). Письмо опубликовано в сб. «Я не был праздным зрителем» («Nebyl jsem pouhém divákem», Praha, 1966). , Кратохвил прямо упоминает о том, что «Истоки» должны бы выйти до книги «Путь революции», в которой не раскрыто начало событий и, конечно, их завершение, до которого в нашей стране дело еще не дошло». В «Пути революции» изображено лишь среднее звено, то есть история тернистого пути, история заблуждений, известная под названием «сибирский поход», когда чешские легионы в России, — «это наиболее сильное течение нашего национального движения отошло, откололось от широкого потока современной (русской) революции и беспомощно понеслось по волнам международной контрреволюции». В «Истоках», напротив, захвачено только начало того, «как в стоячих водах мелкобуржуазного болота уже забурлили струи — еще до того, как на них обрушился водопад русской революции».

В зачатке, в истоках чехословацкого национального движения на территории бывшей России, пишет Кратохвил, «действительно не было иных идей», кроме изображенных в двух частях романа — то есть кроме мелкобуржуазного национализма и националистических иллюзий различных народов Австро-Венгрии, «нередко сбитых с толку реальностью социального познания». Поэтому, замечает в своем письме Кратохвил, если для советского человека все это — «пройденная уже экспозиция драматического сегодня», то для западных социалистов «сегодняшний день — не более чем экспозиция главной драмы». Тот, кто изолировал чешское революционное движение от мировой революции, ограничив его одной лишь революцией национальной, продолжает Кратохвил, «для того «Истоки» — завершенный труд, ибо он изображает историю зарождения национального движения», и конец книги был бы для такого человека началом распада изолированной национальной революции, то есть началом ее конца. Следовательно, для таких читателей «именно только первая часть первого тома романа является экспозицией»; остальное — уже конец движения.

Те же, кто всегда видел в идее легионерства сочетание национального движения с социальным, чувствуют, говорит Кратохвил, что «в двух изданных книгах история не кончается… Для вас в СССР, — пишет он Ипполиту, — и вообще для марксистов, которые знают, что на этом революция еще не достигла своей цели, «Истоки» являют собой экспозицию драмы, начавшейся как раз тогда, когда кончается первый том романа, т. е. в те десять дней, которые потрясли мир».

Далее в письме Кратохвил приводит общий план задуманной эпопеи, а именно:

1. как романа о военнопленных,

2. как романа о чешских легионерах,

3. как романа социально-революционного.

Задержусь лишь на пунктах плана, касающихся двух недописанных частей, второго тома и третьего тома. Итак, на первый том падает один пункт плана, и остаются два. Во втором томе, который можно воспринимать как роман о легионерах, должна была найти свое отражение «эпоха перерастания легионерского движения в социальное», причем в третьем томе этот процесс протекал бы как «отход от революции и столкновение с ней», а в четвертом — как «распад национализма, поражение легионерского национального социализма — и широкие перспективы победившей русской социалистической революции, впервые открывшиеся побежденным».

Если же рассматривать второй том как чехословацкий социально-революционный роман, то мы увидели бы в нем трагические события «борьбы против Октябрьской революции» (в третьем томе) и «подавление в самой Чехословакии социального пробуждения», толчок к которому дала победившая, русская революция (в четвертом томе).

Проектируемый третий том романа после всего этого уже нельзя было бы рассматривать иначе как социально-революционный роман, ибо Кратохвил замыслил дать в нем картину «социального раскола нации и перехода к международной социальной революции» («сегодняшний день» в довоенной Чехословакии). Другими словами: здесь «один основной и типический элемент вливается обратно в русло международной социальной революции, другой отходит от нее еще дальше, к международной контрреволюции (фашизму)».