Валентин Рыбин - Знойная параллель

— Лев Иванович, — обращается к Ошанину, — не могли бы представить у нас в передаче лучших? Человека три, не больше?.. На пятнадцать минут.

— Можно, — говорит он. — Это мы сейчас и с превеликим удовольствием сделаем.

Прищурившись, он смотрит на всех нас, сидящих в небольшом зале, и говорит:

— Сильва, Аркаша... Я думаю, вы не будете против, если мы предоставим право выступить Природину, Гилевичу и Гаврусеву. По-моему, это наиболее интересные поэты.

Возражений нет. Через полчаса — в студии. Записываемся на пленку. А когда выходим, Ошанин мне говорит:

— Марат, вечером литературная встреча в ЦДЛ. Будешь читать одно стихотворение. Подбери сам. Можно «Рыжий караван», но еще лучше о расстрелянном комиссаре.

В гостиницу я в этот день не попал. Обедали в «Праге», просидели чуть ли не до самого вечера. От ресторана до ЦДЛ — рукой подать. Пришли как раз вовремя. В круглом зале, на возвышении — стол и стулья. Это для нас, выступающих. Ниже уже сидит публика. Вверху, на балконе — старики: Безыменский, Антокольский, еще кто-то... Я никого тут не знаю и чувствую себя потерянным. Но вот знакомое лицо. Да это же москвич Миша, который приезжал в Хурангиз. Я пробиваюсь к нему и кричу:

— Миша, привет... Миша!

— Какой тебе Миша? — одергивает кто-то недовольно. — Это же Михаил Лукашов.

— Да нет, я вон того, в синем пиджаке...

— Ну и я тебе говорю о нем... Лукашов он. Кое-как я все-таки пробился к Лукашову:

— Здравствуйте! Узнаете?

— Нет, что-то не припомню.

— Хурангиз... Литобъединение...

— А! — восклицает он. — Ну как же, как же! Сержант? Это ты, по-моему сказал, что весь полк набил хлопком подушки, и никого не судили...

— Ну да... Я стихи на вечере читаю.

— Ты? Вот здесь?

— Да...

— Ну, ну... С кем, оказывается, свела меня судьба. Ну, бывай, мне некогда. Меня ребята ждут. Освободишься, подходи.

Ошанин объявляет вечер встречи открытым, произносит вступительную речь и предоставляет слово Евтушенко. Он высок и молод и не слишком знаменит, хотя о нем уже говорят. Читает стихи из своей книжки «Разведчики грядущего». Немножко рисуется, глаза закатывает. А в общем — это поэт. Потом Котов, Рождественский, Кеулькут. Аплодисменты не слишком хлесткие, но все-таки. Вот и мне за моего комиссара выдали положенное. Я сел и опомниться не могу. Когда читал, никого перед собой не видел, все плыло перед глазами. Отдышался, вытер пот платком, стал приглядываться к сидящим в зале. И тут увидел Тоню.

Я отвернулся, потому что решил — мне почудилось. Потом опять несмело направил взгляд на нее. Она, как тогда, в день нашей первой встречи на озере, улыбнулась и пошевелила двумя пальчиками. Это она. Это ее жест. Ее любимый жест. Я не выдержал, легонько кивнул. Она улыбнулась опять и глаза ее засверкали. Видимо, всплыло в памяти все хорошее, прошлое...

Я все время смотрел на нее и ждал, когда же будет конец нашему вечеру. Слушал я поэтов без внимания. Только певучие восклицания да всплеск ладоней усваивал мой слух, но не смысл прочитанного.

Едва Ошанин объявил вечер оконченным, я сразу спрыгнул со сцены и подошел к Тоне:

— Ну, здравствуй... Как ты здесь оказалась?

— Здравствуй, — задерживая мою руку, тихонько ответила Тоня. — Давай выйдем...

— Конечно... Но там холодно... Может, оденемся?

Заходим в гардеробную. Старик-швейцар подает Тоне белую меховую шубку и шапку. Я помогаю ей одеться и думаю: «Да, этот Лал разодел ее!» Горечь, досада, злость — все сразу закипает во мне:

— Ты одна? — спрашиваю зачем-то. — А где твой нареченный?

— Марат, умоляю тебя... не надо...

— Ну что ж, не надо, так не надо... Как ты здесь оказалась? Все еще увлекаешься поэзией?

— Я получила от Оли телеграмму, что ты здесь: вот и пришла. Пришла, чтобы посмотреть на тебя. Но если тебе это не угодно... Если тебя удручает, то я...

Губы у Тони дрожат и голос срывается. Сейчас заплачет.

— Ты что, Тонечка? — беру я ее под руку. — Я очень рад, что встретил тебя. Почему ты решила, что мне не угодно? Глупости какие-то...

Мы выходим на тротуар и идем к Арбату. Молчим, ибо волнение столь велико, что оно мешает и размышлять, и говорить.

— Ты, кажется, не работаешь? — спрашиваю я. — Оля мне говорила...

— Я окончила истфак. Но понимаешь... Лал настоял...

Тоня осеклась, а мне стало смешно, что и она своего мужа называет Лалом.

— Лал тебе запрещает работать? Так надо понимать? А если он узнает, что ты захотела увидеть меня и пришла сюда, ко мне?

— Во-первых, он в командировке, — отвечает небрежно Тоня. — Во-вторых, я никогда не даю ему отчета в своих поступках.