Валентин Рыбин - Знойная параллель

— Скажи Чары, чтобы привез книгу. В тумбочке там. И тетради отцовские... Он знает. Да! Сапоги еще. Хромовые... Эти я...

Я чуть было не сказал, что потерял один сапог в воздухе, при прыжке. Но вовремя спохватился. На смех поднимут...

Лежу в палате один. Никто пока не тревожит. Врач только. Ощупал поясницу, спросил «больно?». Я ответил, что немножко побаливает. Он удовлетворенно кивнул и сказал, что завтра сделает рентген.

Мучает совесть. Выпрыгнул из самолета, словно пойманный кузнечик из ладошки. «Караул, горим! Спасайся, кто может!» Паникер! Стукнулся ранцем о стабилизатор, парашют сам по себе раскрылся, потому что распоролся ранец! Повезло невероятно. Чуточку ниже, — и разрубило бы тебя, сержант Природин, пополам стабилизатором! Но откуда взялся дым?! Ведь это он меня сбил с панталыку. И тряска...

Вечером, когда уже стемнело, слышу — кто-то спрашивает меня в коридоре. Прикрыл глаза, притворился спящим. Вдруг Тоня?

— Будите, будите, чего там! — слышу знакомый голос Хатынцева.— Пока выпишут, успеет выдрыхнуться!

Сажусь в постели, разглядываю вошедших. С Хатынцевым майор Дзюба. В парадной форме, при звезде Героя. Бородка рыженькая и нос крючком, как у пирата.

— Здравия желаю,— приветствую обоих сразу.

— Здорово, милок! — говорит Дзюба.— Ты куда же драпанул из самолета? Мы его ищем по небу, а он, оказывается, в госпитале!

Оба подают руки. Посмеиваются. Хатынцев запросто говорит:

— В театр приехали, на премьеру. Вот и решили навестить.

— Спасибо, да только... Опростоволосился... Теперь на всю жизнь — пятно.

— Понять не могу, чего ты перепугался? — говорит Хатынцев. — Все шло, как по-писаному. Никаких отклонений.

— А дым откуда? — спрашиваю.

— Дым? — удивляется Хатынцев.— Что-то не заметил. А-а! — вдруг догадывается он.— Так это же из выхлопных патрубков! Когда сбавляешь газ до минимума — всегда мотор чихает, а из патрубков черный дым валит.

— И вибрация тоже? — спрашиваю.

— И вибрация в пределах нормы,— уточняет Хатынцев.— Чтобы свалить машину на крыло и войти в штопор, убирается газ до предела. Скорость создается минимальная, иначе самолет не свалится. Самолет как бы останавливается в воздухе и начинает трястись. Все правильно.

— Честное слово, товарищ лейтенант, я не знал об этом! — оправдываюсь я.

— Вижу, что не знал,— соглашается Хатынцев.— Моя вина. Надо было проинструктировать.

— Ладно, Сергей,— говорит Дзюба.— Давай пойдем, а то опоздаем. Есть хорошая поговорка: «Хорошо, когда все хорошо кончается». И на этот раз она кстати. Выздоравливай, сержант! Вижу, не очень-то ушибся, раз сидишь?

— Чуть-чуть побаливает.

— Ну, ладно, выздоравливай! Спокойной ночи! Утром сделали рентген. Врач сказал, что отделался легким ушибом. С месячишко, мол, полежите, и все, как рукой, снимет.

— С месячишко?!

— А вы как думали! Это, брат ты мой, не санчасть. Это — госпиталь.

После обеда лег вздремнуть. Вдруг в коридоре оживление, и влетают в палату Тоня, Оля и с ними Чары. Не ожидал, что сегодня нагрянут. Тоня опережает всех, опускается на колени и принимается целовать меня. Целует и приговаривает так нежно, как только умеет одна она:

— Маратка, миленький мой. Бедненький... Покажи, где болит. Тебе помочь чем-нибудь? Говори, что тебе надо?

— Ничего не надо, Тонечка, мне хорошо...

— Так уж и хорошо. И ничего не надо?

— Только тебя, — шепчу я ей. — Я соскучился страшно.

— А у меня экзамены. Головы поднять некогда. Все время сижу за учебниками.

— Разрешите хоть поздороваться,— говорит Чары и ставит чемоданчик у кровати.

Тоня садится на край кровати. Оля и Чары пожимают мне руку.

— Ну и врезался ты,— говорит Чары.— На стабилизаторе вот такая вмятина. Ранец в клочки разнесло Теперь весь полк опять спорит. Одни говорят: «Марат перепугался — выпрыгнул». Другие твердят: «Марат решил доказать, что можно с «Ил-10» прыгать!».

— По-моему, нельзя,— твердо отвечаю я.— Только в исключительных случаях. Когда уже терять нечего.

— Вот привез тебе сапоги и все остальное,

Тоня с Олей сразу, как только Чары отошел, начинают забрасывать меня самыми наивнейшими вопросами. Ни одна, ни другая не знают сути дела. Знают, что задел ранцем за хвостовое оперение,—и все. И очень хорошо, что не в курсе. Еще неизвестно, как квалифицировала бы мой прыжок Тоня. Может быть, назвала бы трусом — и баста. Так это и выглядит со стороны, если не вникнуть в суть обстоятельств. Вот и в полку уже спор: струсил или, наоборот, проявил сознательную храбрость с риском для жизни? А я сказал бы: ни то и ни другое. Просто я решил: «Довольно жертв!» и выскочил из самолета.