Валентин Рыбин - Море согласия

— Я ужинал с урусами. Зачем опять принесли?

Мама-карры схватила было чашу, чтобы отнести ее назад, в черную кибитку. Тувак нагнулась за вазой. Кият остановил их.

— Положите все на место. Раз принесли — должно быть съедено. Садитесь обе и ешьте.

Кият постукал носиком наскяды о ладонь и бросил зеленый порошок табака под язык. Женщины стесненно опустились на ковер и принялись за трапезу.

— Зачем приходил сюда пальван? — спросил, картавя, Кият: зеленая жидкость под языком мешала ему говорить.

— Какой пальван, мой хан? — удивилась Тувак.— Уж не о Кеймире ли ты до сих пор вспоминаешь?

— Вспоминаю, ханым. И думаю: вольно себя ведет батрак. Не на твою ли силу надеется? — он встал, сплюнул за порог и вернулся.

— Зачем ты говоришь такое, мой хан! — обиделась Тувак.

Мама-карры взглянула на Кията, произнесла с покорством:

— Не надо, Кият-ага, не обижай бедняжку. Подозревая ее, ты и меня обижаешь своим недоверием. За каждый шаг и движение Тувак я могу ответить.

— Тогда зачем, Тувак-ханым, прячешь глаза от меня, если вины твоей нет?

— Прячу их оттого, что ты сам виноват, мой хан,— смело отозвалась Тувак. Выпрямилась, посмотрела на него.

Насмешливо сузив глаза, он окинул ее с головы до ног, будто увидел впервые. С минуту молчал, разглядывал. Мама-карры поднялась с ковра, боясь, как бы не вскочил хан да не ударил жену. И он, кажется, был близок к этому. Но нашел в себе силы, сдержался. Сказал с той же желчной усмешкой:

— Ты не училась в медресе, Тувак... Но ты, как я думаю, можешь сосчитать по пальцам — сколько от меня детей. А у тебя нет ни одного. Так кто же из нас виноват?

Тувак умолкла. Руки ее словно прилипли к вороту платья. Мама-карры что-то лепетала, произнося имя аллаха. Кият встал, накинул на плечи шубу и ушел.

У Кейик сидел за угощением Таган-Нияз. Сестра потчевала брата всем самым лучшим, что у нее было. Пока он пил чай с леденцами, она рассматривала подарки на Астрахани: кусок бархата, золотистую бухарскую парчу, часы в деревянном корпусе. Разглядывая с женской тщательностью каждую вещь, Кейик говорила:

— В Дербент за орденом заехали, а к Якши-Мамеду дорогу не нашли. Отец — не мать, сердце у него к своим детям не лежит.

— Не гневайся зря, Кейик. Кият не виноват. Туда мы плыли на бриге. Остановились в Тарках — там Якши-Мамеда не нашли. Он куда-то уехал с Муравьевым. Мы не могли его ждать: бриг стоял в Тарках только один день. Кият-ага оставил твоему сыну Абдуллу. А на обратном пути, когда остановились в Тарках, комендант рассказал — полковник с двумя туркменами уехал совсем, в Тифлис. Орден тут ни при чем, сестрица. С орденом вышло так. Комендант сказал Кияту: «Плыви быстрей в Дербент и зайди к полковнику Верховскому. Там у него лежит тебе награда от государя». Мы приехали в Дербент и зашли к этому Верховскому. Он говорит: «Ах, жаль, жаль, Кият-ага, только три дня назад твой сын уехал отсюда в Тифлис. Выехал бы из Астрахани пораньше, увиделся бы с ним». После этого он построил на двора весь свой полк, велел играть музыкантам и при всех дал Кияту орден.

— Значит, Якши-Мамед уехал в Тифлис? — немного повеселела Кейик.

— Ай, Якши-Мамед, где бы он ни был, все равно не пропадет; — ободрил сестру Таган-Нияз.

В этот момент в кибитку вошел Кият-хан. Поздоровавшись с женой, он спросил о Кадыр-Мамеде. Старуха ответила, что сын принимает рыбу у батраков — уехал на Огурджинский остров. Кият огляделся по сторонам, чувствуя, как далеко отошел от этой женщины и ее вещей. Когда-то все в этой кибитке нравилось ему, а теперь тошно на все смотреть. И сама Кейик с желтоватыми настороженными глазами, обвисшим морщинистым подбородком вызывала чувство отчужденности.

— Проходи, садись, хан,— сказала она, поддразнивая.— Слава аллаху, не забыл совсем обо мне.

Таган-Нияз поднялся с ковра и, деликатно сославшись на то, что его ждут в своей семье, удалился.

— С сыном, значит, не виделся? — спросила старуха.

— Нет, не удалось.

— Знаю, мне рассказал брат. Но разве ты не мог по* требовать у этого Ярмол-паши нашего птенца? Или он всю жизнь его там держать будет!

— Не лезь не в свои чарыки,— посуровел Кият.— Не за тем я к тебе пришел, чтобы выслушивать бабьи жалобы. Ты расскажи, как дело вела без меня. Почему батраки сидели, на солнышке грелись, а соль не рубили и нефть не черпали?

Старуха злорадно засмеялась:

— Ты, когда увозил урус-барана и его людей, почему мне не сказал: «Бери все в свои руки!» Пошел к Мулла-Каибу, ему доверил остров. С него и спрашивай, хан!