Эндрю Миллер - Жажда боли

Они подъезжают. Месье Абу и мистер Федерстон стучат в деревянную дверь между башен. Выглядывая из коляски наружу, пастор думает, что дверь навряд ли откроется. Однако она все-таки открывается, но по чьей воле, разобрать невозможно до тех пор, пока мистер Федерстон, повернувшись, не пускается торопливыми, мелкими шажками к коляске. Но даже и тогда среди нагромождения теней и последних отсветов дня трудно различить, что это за человек. Видно лишь, что он пожилой и в руке у него небольшой огонек, который каким-то непонятным образом выдерживает яростные порывы ветра.

Мистер Федерстон и пастор несут форейтора. Позади, точно плакальщики, тянутся остальные: Дайер с непокрытой головой; миссис Федерстон, дрожа в своей шубе; месье Абу, тихонько напевая и время от времени говоря:

— Все будет прелестно. Вот увидите!

Пустынные коридоры. Неосвещенные пустые комнаты. Повсюду запах сырости и кошек.

— Полагаю, — шепчет пастор мистеру Федерстону, — этот человек живет здесь один.

Согласившись с ним, Федерстон замечает:

— Главное, чтобы у него был огонь и что-нибудь съестное в котле. Разве они не обязаны делиться с путниками?

Огонь действительно имеется, хоть и еле тлеющий в огромном каменном очаге. Есть и висящий на треножнике котелок, в который, что-то помешивая, заглядывает старый монах. Форейтора кладут на письменный стол, прекрасный образчик изысканной мебели, который некогда, как думается пастору, мог принадлежать аббату.

— Он умер? — спрашивает миссис Федерстон.

— Жив, — отвечает его преподобие, — но признаки жизни слишком слабы.

Дайер смеется, громко и невесело.

— Может, сударь, вы осмотрите его? — просит пастор. — Если, конечно, у вас на это есть силы.

Дайер подходит к столу, быстро смотрит на раненого, берет зеленый саквояж, вытаскивает связку бинтов и швыряет пастору.

— Кажется, вам нравится принимать в нем участие.

Пастор, сознавая, что всеобщее внимание обращено на него, перевязывает форейтору руку. Он уже затягивает узел, когда вдруг форейтор издает душераздирающий крик, приподнимается и хлопается в обморок, сильно ударившись о стол головой. Пастор отступает, как убийца на театральной сцене. Все, кроме Дайера, глядят на растянувшегося на столе человека.

— А теперь он умер? — спрашивает миссис Федерстон.

Позже, перенеся форейтора на лежанку из соломы в углу комнаты, они едят из прокопченного до черноты котелка монаха. Что-то вроде каши с добавленным для запаха свиным жиром. Пьют козье молоко из общей миски. Старый монах в залатанной и полинялой рясе бенедиктинца и тяжелым деревянным распятием на шее наблюдает за ними с неизменной спокойной улыбкой. С ним живет мальчик, толстый, лет четырнадцати или пятнадцати, с откровенным лицом идиота.

Полиглот Абу пытается втянуть их в разговор. Когда языки не помогают, он переходит к жестам и рисует на ладони географические карты. Монах дружелюбно кивает, бормочет дюжину слов на каком-то неизвестном наречии, потом указывает на мальчика и, усмехаясь, произносит: «Понко».

— Понко?

— Понко.

Мальчик пускает слюни, болтает языком и, тоже тыча себе в грудь, подтверждает:

— Понко, Понко.

Мистер Федерстон отрыгивает, а его жена спрашивает:

— Неужели здесь нет кроватей?

Абу кладет свою голову на ладони: так дети изображают спящего. Монах что-то говорит Понко. Тот выходит. Путешественники тоскливо глядят на горящие в очаге шишки. Время от времени снежные хлопья залетают в трубу и шипят на тлеющих углях. Джеймс Дайер, дотронувшись до головы, обращается к миссис Федерстон:

— Не найдется ли у вас зеркала, мадам?

Зеркало находится, но не у миссис Федерстон, а у месье Абу. Дорожное зеркальце в футляре из змеиной кожи. Дайер вынимает из зеленого саквояжа подсвечник, к которому приделана изогнутая серебряная пластина, тщательно отполированная. В подсвечнике небольшой огарок, который он зажигает от ламп монаха. Порывшись еще, извлекает иголку с ниткой. Продев нитку в иголку, говорит:

— Я буду вам весьма обязан, месье, если вы подержите подсвечник так, чтобы свет отражался от этой пластины. А также и от зеркала, дабы я видел, что делаю.

— А что вы собираетесь делать? — спрашивает миссис Федерстон.

Дайер смотрит на нее:

— Это, мадам, по-моему, очевидно.

И он начинает зашивать себе голову, соединяя разорванные края раны с такой быстротой и невозмутимостью, словно, как позже пастор напишет в письме к леди Хэллам, зашивает лишь отражение в зеркале. Все, за исключением старого монаха, наблюдающего за Дайером с таким видом, будто он давно ожидал от него подобного фокуса, потрясены.