Станислав Жидков - Дольчино

Устало вытирая катившийся со лба пот, они вошли в ризницу и захлопнули за собой дверь.

— Не найдётся ли здесь чем причаститься перед дальней дорогой? — обратился к священнику один из воинов.

— Грех оставлять отступникам божью кровь! — присоединился другой. — Лучше мы ещё раз сполоснём горло, чтобы спеть погромче «Confiteor»! [37] «Сознаюсь в грехе…» — начало католической исповедальной молитвы.

— Но церковное вино не употребляют для выпивки, — растерянно произнёс приор. — Правила службы запрещают..

— Э, в такую минуту не до правил, — перебил его первый рыцарь. — Велика ли беда, если мы подкрепим силы перед последней схваткой.

Поколебавшись мгновение, бенедиктинец достал толстую бутыль и, махнув рукой, передал вошедшим. Рыцари отошли к окну и стали по очереди жадно тянуть из горлышка.

Дон Педро бросил взгляд во двор.

— Скоро конец! До восхода не продержимся.

— Их стрелы всё чаще попадают в цель. С рассветом нас перебьют, как куропаток, — отозвался Томазо Авогадро. — Зачем ты вернулся? Разве вам не удалось прорваться к лесу?

— Мы почти пробились, да этот бешеный бык ударил со стрелками сзади.

— Неужели все германские рыцари пали в схватке?

— Уцелели лишь те, кого взяли в плен.

— Помилуй бог, что с нами будет! — с дрожью в голосе воскликнул приор.

— Надо было вместе отступать к лесу, — сказал верчелец. — Если бы Коккарелло послушался моих советов, мы сумели бы прорваться. Старик зря понадеялся на союзников.

— Всему виной измена стрелков. Кто мог подумать, что эти свиньи не побоятся предать нас.

— У таких, как Амброджо, нет ничего святого, — подтвердил священник. — Говорят, еретики обещали его людям награду за каждого дворянина.

— Вот как! — усмехнулся испанский гранд. — Тогда ясно, почему за мной гонялись.

Под окном раздались крики и лязг мечей. Несколько стрел со свистом влетели в ризницу. Отец Фаустино поспешно опустил металлические жалюзи. Все трое прильнули к щелям, наблюдая разгоревшуюся внизу битву.

— Смотрите! Смотрите! Я вижу того мерзавца капитана! — воскликнул приор.

— Да, палицу Амброджо трудно не признать, — согласился дон Педро. — Щиты наших латников раскалываются от её ударов, как орехи под молотом.

— И всё же, клянусь сердцем Иуды, ей придётся потягаться с моим мечом, — твёрдо сказал Томазо Авогадро.

— Что касается меня, — заявил арагонский рыцарь, — я предпочитаю встретиться со славной боевой секирой. Видите — она мелькает левее и намного опередила палицу. Клянусь честью, её хозяин истинный кабальеро! Он выбирает самых сильных противников.

Все посмотрели в указанном направлении и тотчас заметили воина в блестящих доспехах.

— Я знаю того молодца, — произнёс Томазо. — Только благодаря его мужеству еретики удержались на горе. Это Лонгино Каттанео, правая рука Дольчино. Поговаривают, он знатного рода и был даже посвящён в рыцари.

— Diablo! Видно, и впрямь близок конец света! — изумился арагонец. — Не понимаю, как мог столь доблестный человек связать свою судьбу с мужичьём и тряпичниками.

— Скажи лучше — с сатаной и разбойниками, — проворчал бенедиктинец.

— Но что там? Наши отступают!

Отец Фаустино приоткрыл створки жалюзи и торопливо закрестился.

Со стороны монастырских ворот быстро надвигался конный отряд. Впереди, врубившись в боевые порядки верчельцев, сражался всадник в белом плаще. Его широкий двуручный меч сверкал в воздухе, нанося и отражая бесчисленные удары. Закованный в броню конь уверенно приближался к паперти.

— Всё кончено, — прошептал приор, падая на колени перед распятием. — Это Дольчино!

— Идём! — отшвырнув в угол пустую бутыль, решительно сказал испанец. — Не то придётся драться в стенах храма.

Оба рыцаря поспешили к выходу.

Через несколько минут солнце позолотило багрянцем вершины гор. И, будто приветствуя наступление нового дня, почти в тот же миг победно зазвонил большой колокол Донны ди Радо. Знамя верчельского кондотьера пало вместе с последними крестоносцами.

Косматая низкорослая лошадь неторопливо везла повозку вдоль Сезии. Дорога то подходила почти к самой воде, то круто поворачивала в сторону, петляя среди густых зарослей. Милано Сола, опустив вожжи, вырезал деревянную ложку. Анжела, его четырнадцатилетняя дочь, с любопытством посматривала вокруг, улыбаясь яркому весеннему солнцу.