Кэтлин Кент - Дочь колдуньи

Но, к моему глубокому разочарованию, мать сказала следующее:

— Жизнь — это не то, что тебе дается и что ты спокойно хранишь. Это то, что люди иногда теряют. Может статься, у тебя не будет выбора и придется выбросить кузину из головы.

— Ни за что.

Я поднялась, и от напряжения у меня хрустнули сухожилия — мне так хотелось убежать от ее бесконечных нотаций! Я ждала, что она скажет что-то еще, но она молчала. Ее лицо освещал солнечный свет, и я могла ясно видеть, с каким выражением мать смотрела на меня в ту минуту. В ее взгляде было нечто более безжалостное, чем гнев, более страшное, чем гордыня, и более мучительное, чем раскаяние. Она смотрела на меня с жалостью. Не говоря больше ни слова, она поднялась, надела чепец и пошла прочь. Солнце ускользнуло за тучу, сразу стало прохладно, и трава пригнулась на ветру.

Я увидела под ногами одинокую дрожащую фиалку. Фиалка — весенний цветок, но иногда, если погода стоит теплая, расцветает еще раз осенью. Скоро, с наступлением холодов, цветок увянет и умрет в одиночестве, его красота скроется под покровом первого снега. Я поспешила за матерью, потому что не хотела оставаться одна так близко от болот. В следующий раз мы с ней вновь окажемся в долине Гиббета, когда в темноте нам будет светить новый месяц, а земля вокруг покроется весенними цветами. Это случится в понедельник 30 мая 1692 года. В лесу нам закивает пестрый кандык, а на громадном лугу появится ясменник с веселыми желтыми цветочками. Но мы не заметим лапчатки, которая так нравилась матери за красоту и целебные свойства, ибо она закроется на ночь, словно побоится услышать ее секреты.

Вместе с ветрами пришел ноябрь, сырой и хмурый. Той осенью дни стояли слишком теплые, и листья, вместо того чтобы блистать яркими красками, теперь сразу пожухли. Отец посчитал, что уже достаточно прохладно, чтобы соорудить большую коптильню, чтобы заготовить на зиму дичь. А для хранения осенних яблок и лесных ягод в земле вырыли длинную траншею.

На дно положили солому, затем слой яблок, затем снова солому и сверху дерн. Эндрю поручили ставить метки, чтобы, когда пойдет снег, фрукты можно было легко найти. С большим старанием он воткнул в землю не меньше дюжины крестов, но мать велела их вынуть и заменить простыми палочками, потому что пригорок, по ее словам, стал похож на кладбище, где захоронены жертвы кровавой битвы. Эндрю все плакал и плакал, думая, что в яме захоронены не фрукты, а мертвое тело. Он нас считал и пересчитывал, уверенный, что умер кто-то из членов семьи, пока мы не сказали ему мягко, что он забыл посчитать себя. Вместе с ним получилось, что все семеро живы, и Эндрю наконец успокоился. Годовалый боров, которого мать выменяла на зерно, зажирел и был зарезан без особых возражений со стороны брата. Сперва я расстроилась, когда борова зарезали, потому что он был такой понятливый и умный. Сам шел к нам, когда его звали есть. Но, по правде сказать, у меня слюнки текли, когда я представляла, как отправляю в рот кусочек жирного окорока.

Мы ждали к обеду Роберта Рассела, обещавшего прийти, чтобы отметить окончание осенних полевых работ и начало зимы, которую мы надеялись пережить без нужды. Он собирался взять с собой свою племянницу Элизабет Сешенз. Как было давно заведено, Роберт помогал нам с севом и уборкой, а отец в свою очередь помогал ему. Именно тогда я узнала о пристрастиях Ричарда. Однажды он пришел к нам мокрый, как собака, которую бросили в воду. Когда я спросила, не свалился ли он, случайно, в Шаушин, он сердито на меня посмотрел и велел не совать свой нос в чужие дела. Том шепнул мне на ухо, что на самом деле Ричард купался в реке, сняв сорочку и бриджи, в одних гольфах. Этого было достаточно, чтобы дразнить его из-за желания покрасоваться перед Элизабет, — за это стоило получить синяки на обеих руках.

Утром праздничного дня мать отослала нас всех из дому, чтобы вымыть и выскоблить пол. Том соорудил лук из сосновой ветки и высушенной тонкой кишки, стрелы сделал из молодых дубовых побегов, а перья позаимствовал у гаги. Мы спрятались за амбаром, но не потому, что ему запрещалось иметь лук, а потому, что предполагаемые мишени были бы запрещены точно. Он уже стрелял по примитивным мишеням, которые мы рисовали на доске, а также по всем мелким животным, которые жили в норках. Так что для тренировки оставались только Ханна с Эндрю, которые должны были носить на голове подобие башен из соломы. Башни были достаточно высокими, чтобы стрела ненароком не попала в голову мишени. Я посоветовала Тому представить, что соломенная башня — это шея оленя, который вытягивает голову, чтобы понюхать воздух. Меткая стрела, посланная в шею оленя, завалит даже крупное животное гораздо быстрее, чем рана в ребра или круп. Нам вскоре пришлось отказаться от помощи Ханны, так как девочка не могла устоять на месте — то нагибалась, то уходила в сторону — и башня опрокидывалась. Эндрю оказался более сговорчивым и даже согласился стоять прямо, не шевелясь, и терпеливо ждал, пока Том прицеливается. Том натянул тетиву и подался назад со словами: