Жюстин Пикарди - Дафна

Тод оставила в кладовой зеленый салат и холодный ростбиф, которые они и съели в столовой при свече, а затем взяли бокалы с вином в «длинную комнату». Когда же Дафна пошла зажигать электричество, Питер сказал:

— Оставь все как есть, здесь так уютно в темноте…

Она зажгла свечи у камина, и они посидели немного в этой умиротворяющей тишине.

Наконец он сказал:

— Дядя Джим ведь не видел этот дом?

— Нет, он умер еще до того, как я его арендовала, — но если бы он здесь побывал, непременно полюбил бы Менабилли.

— Знаешь, что он имел обыкновение приезжать в Фоуи на праздники? Возможно, шел по берегу моря и наткнулся на Менабилли, совсем как ты.

— Жаль, что я его не спросила, — сказала Дафна.

— Мы все хотели бы его о многом порасспросить, — сказал Питер. — Но это не принято в семействе Дюморье. Ничего не спрашивать, только наблюдать и улыбаться…

Дафна встала и, проходя мимо Питера к пианино, дотронулась кончиками пальцев до его губ: прикосновение было легким и быстрым, словно крылышком мотылька. Он закрыл глаза и откинулся назад в своем кресле. Окна были открыты, шторы не опущены — холодный ночной воздух проникал в комнату, и Дафну пробрала дрожь. Она очень негромко сыграла «Clair de la Lune» [23] «Лунный свет» (фр.) — сочинение Клода Дебюсси для скрипки и фортепиано. , а завитки сигаретного дыма, переплетаясь, поднимались к потолку.

Питер уехал на следующий день рано утром, еще до того как Дафна спустилась к завтраку. Он подсунул записку под дверь спальни, но, когда она проснулась и прочитала ее, его уже не было.

«Дражайшая Д., — написал он, — желаю тебе мужества, что бы тебя ни ждало впереди. Извини меня за поспешный отъезд, но дела в офисе не терпят отлагательств, да и Вам с Томми надо побыть друг с другом в тишине и спокойствии…»

Однако дом вскоре был уже полон. Первой приехала Тесса с мужем, детьми и большим количеством багажа — непонятно, как они все втиснулись в машину, — а затем на поезде — Флавия с мужем и Китсом.

— Как мило, — сказала Дафна за чаем, раздавая куски вишневого пирога, — что мы снова собрались здесь все вместе…

И в последующие дни Дафна постаралась забыться в хлопотах семейной жизни, отдаться ее приливам и отливам. Но она не могла побороть беспокойство: ведь Томми все время находился на грани — то готов был разрыдаться, то впасть в гнев, раздражительность или полную апатию. Ему не нравилось, когда его беспокоили внуки, дети Тессы — Мари-Терез двух с половиной лет и малыш Пол, которому минуло год и четыре месяца.

Дафна, насколько это было возможно, старалась выпроводить детей из дома — на морское побережье, где они плескались в лужах на скалах. Но часто случались грозы, неожиданные и внезапные ливни, заставлявшие всех поспешно ретироваться в дом. Дафну угнетало низко нависшее небо, облака синюшного цвета, хотя она постоянно улыбалась, изо всех сил старалась быть приветливой. В присутствии Томми она не упоминала об их серебряной свадьбе, празднование которой должно было состояться в прошлом месяце, но так и не состоялось, не вспоминала она и о времени, проведенном им в больнице. Дафна приложила максимум усилий, чтобы объяснить Флавии и Тессе, что произошло с их отцом, но так и не смогла заставить себя произнести «душевная болезнь» или «кризис», поэтому повторяла им обеим одно и то же: «нервное истощение». И всячески старалась избегать каких-либо упоминаний о Снежной Королеве, пыталась заставить себя не думать об этой женщине, по крайней мере здесь, в Менабилли…

Что касается Китса, он был еще очень юн, только шестнадцать исполнилось, и, несмотря на налет искушенности, вынесенный им из Итона, Дафна безумно любила в нем детское простодушие, светящееся в его глазах, неуемный оптимизм и способность видеть во всем и всех только самое лучшее. Он напоминал ей Нико, младшего брата Питера, которому, кажется, удалось стойко перенести смерть обоих родителей и который был слишком молод для армии в Первую мировую войну. Не окопный ли опыт, размышляла Дафна, внес меланхолическую нотку в мироощущение Томми и Питера? Без сомнения, Томми был отважен: уже в девятнадцать он получил боевой орден за храбрость, но по-прежнему просыпался ночью, выкрикивал какие-то неразборчивые слова, а утром, когда она спрашивала, что он видел во сне, отвечал: «Всегда один и тот же кошмар: трупы в грязи, крысы и пронзительные крики…» А может быть, не только война была тому виной, но и фамильная меланхолия Дюморье, охватывавшая временами Питера, да и Дафну тоже, — возможно, и Томми заразился ею от жены, хотя их сын пока счастливо избегал этого.