Юрий Рудницкий - Сумерки

Старик от собственных слов рассвирепел. Он стоял, как судья пред обвиняемым, указывая на огромную медведицу, которая спокойно сидела на пороге и сосала лапу.

Лицо Витовта не выражало ничего. Он не слышал всех упрёков вайделота. Выпитое лекарство постепенно теряло действие, и лицо его бледнело с каждой минутой. И всё-таки князь не терял сознания.

— Пустое говоришь, старик, — прохрипел он, — Христова вера должна была прийти в Литву, а с какой стороны, оттуда либо отсюда, не всё ли равно. Главное — избавиться от Ольгердовичей, а для этого нужна сила. Тут ты прав, — Литва — это Мушка, зверь, потерявший в неволе силу. Я искал эту силу у панов и людей высшего стану, а нашёл измену. Сигизмунд поищет её у малых, у путных бояр и людей низшего стану и найдёт среди них верных слуг. Там, где мои князья выставляли сотню всадников, повет даст ему тысячу…

Тут Витовт умолк и стал задыхаться. Глаза у него широко открылись, словно от испуга.

— Не у бояр, княже, а в народе… — начал было вайделот и умолк.

Витовт вскочил с постели, простёр к небу руки, изо рта хлынула фонтаном кровь… Он пошатнулся и упал на руки Сигизмунда, который опустил его на подушки.

— Ступай, старик, позови князя Семёна Гольшанского! — сказал он спокойно. Видно, смерть и завещание брата не очень его смутили. Гирвойло опрометью кинулся из комнаты.

Молва о болезни великого князя молнией облетела все литовско-русские земли.

Она волновала одних и обескураживала других, вливала в сердца надежду или тревогу в зависимости от того, рассчитывал ли кто от перемены на престоле на лучшее или опасался худшего. Князья радовались, поскольку Витовт боролся с их властью, стоящей на пути между народом и правителем. Стремился он вместе с тем и к разрыву с Польшей. И те, кому ещё до унии 1413 года были даны польские гербы и которые желали воспользоваться золотыми вольностями шляхты и неограниченной властью над подданными, громко кричали о том, что пришёл час выполнения кревских постановлений. Польские друзья подбадривали их, обещали золотые горы и пили за вечное братство с литовскими и подольскими магнатами. Одни ехали в Троки, чтобы помогать покровителю магнатов Свидригайлу, другие съезжались в Каменец, в Червень, Смотрич, Скалат, Летичек, Ядтушков, Трембовлю, Рогатин и советовались, рядились, посылали грамоты и сзывали воинов. Среднее боярство, когда-то собиравшееся на зов князей и представлявшее главную силу, теперь почему-то отступило от них. Оно ждало решения и хотело выяснить, кто возьмёт верх: засядут ли в Вильно шляхтичи с ренегатами-перевертнями, литовские паны или Свидригайло, а может, и какой наместник Ягайла. И с беспокойством следили за начавшимся движением среди русских селян, замковых слуг и путных бояр, большинство которых ждало от наследника Витовта возврата прежней свободы и упразднения рабства. Они знали, что этого можно добиться только в Литовско— Русском княжестве и чувствовали себя в силах постоять за такое государство жизнью и добром.

Боярин Микола из Рудников и Андрийко ехали через Хабны, Житомир, Чуднов, Меджибож и Смотрич. Уже в Хабнах они видели многих бояр из Овруча, которые собирались в корчмах. Тут же впервые услыхали о восстановлении Русского княжества, в связи с этим упоминали несколько имён: Михайла Юршу, Олександра Носа, Федько Несвижского, Богдана Рогатинского, говорили также много о князе Свидригайле, который с далёкой Северщины послал наказ собирать войско для борьбы со шляхтой.

«Идти или не идти?» — спрашивали себя бояре «низшего стану» и колебались. Князь Свидригайло был близок с князьями, а князья стремились подчинить мелкое боярство и свободных кметов. А Несвижский, Нос и Юрша скликали на борьбу за независимость весь народ.

«Куда идти?» — спрашивали себя отважные, бедные ратники, для которых проигранная война без оплаты за службу и без добычи была сплошным разором. Простодушные тщетно ломали головы. Однако, чем далее на юго-запад, тем отчётливей созревало в головах людей решение о необходимости всенародного восстания. На Подолию уже хлынула первая волна шляхтичей-переселенцев, и этого было достаточно, чтобы вселить в сердца православных злобу и возмущение. От села к селу ездили мелкие бояре, кметы и десятки людей, о которых никто ничего не знал, бояре ли они или мужики. Они собирали вооружённых мужей, советовали ковать в кузнях копья, топоры, косы, оковывать дубины, готовить стрелы. Здесь уже все открыто говорили, что Нос, Несвижский и Юрша — тысяцкие Свидригайла и что он придёт на помощь восставшим, как только они поднимут мятеж. Боярин из Рудников радовался проявлениям народной роли и силы и только диву давался, откуда они так быстро возникли, да расспрашивал об том Грицька, Андрийка и даже Кострубу. Андрийко не знал ничего, Грицько только посмеивался и потирал руки, а Коструба объяснял это тем, что покойный боярин Василь Юрша не только разговаривал на сходках, но и позаботился о том, чтобы осуществить свои замыслы.