Юрий Рудницкий - Сумерки

— Вот так! — говорит он. — Из рассказов Судислава и Давида получается, что бояре обвиняют меня в том, будто я прогнал их отсюда. Беда, конечно, не велика, поскольку осада закончилась отступлением врагов, но если великий князь подоспеет хотя бы с небольшим войском, то разгром всех вооружённых сил короля будет полным. Однако суть заключается в том, чтобы Свидригайло воочию убедился, как мужик-ратник поддерживает его борьбу под водительством простого боярина и что мужик этот не требует ничего, кроме личной свободы, которую до сих пор давала ему «Русская правда». Ты расскажешь великому князю об осаде и постараешься убедить, что своенравные бояре, князья и вельможи хороши лишь тогда, когда великокняжеская власть опирается на свободного и вооружённого огнищанина. Лишь он один послушает беззаветно великого князя, не спрашивая «почему?» и «зачем?», и смело пойдёт за своим поводырём даже на смерть. В нём таится неисчерпаемая сила великана, перед ней никто не устоит и никто её не одолеет.

Андрийко поднял голову.

— Я понял вас, дядя, — сказал он. И хотя я молод, намного моложе вас, понял хорошо, что старый наш порядок не возродит могучей державы Святого Владимира. Слишком мала сила в руках князей и боярства и велика — в народе. В Италии, Швейцарии, как рассказывают бывалые люди, весь народ объединяется под началом господ и князей; у нас вместо народа — челядь, способная лишь разбазаривать всё, что осталось от золотого прошлого, но не строить новое, да ратники. Если великий князь не обопрётся в своей борьбе на русский народ, наша независимость, свобода страны и вера погибнут.

— Это я и хотел от тебя услышать. Дай бог, чтобы великий князь прислушался к твоим речам, хоть и очень в том сомневаюсь.

Андрийко устремил свой взор в грустные глаза воеводы.

— И я тоже, — подтвердил он, — но верю в милость господню к нам, к нашему народу и к нашему князю.

— Блаженны верующие! Верь, но не строй ничего на вере…

Андрийко сжал зубы. Он понял, что хочет сказать воевода, но мало было ещё в юноше хладнокровия и горького опыта, которых никакими поучениями не заменишь. Догадки и опасения, высказанные воеводой, начисто смешали его образ мыслей, и весь мир перевернулся в глазах юноши. Он не понимал, как можно не заметить очевидной истины, поскольку не знал, что в зрелом возрасте правда и ложь измеряются расчётом, а не чувствами. Там же, где преобладает расчёт, действительность зачастую становится ложью, а ложь — действительностью, иначе думают лишь дети и праведники…

— Блаженны верующие! — повторил Юрша спустя минуту. — В том-то и беда, что великий князь не даст себя увлечь, да ещё тебе. Он ведь государь, а у государя нет ни друзей, ни врагов, а лишь одни расчёты…

В лесах над Стырем прокричал филин. Протяжно, тоскливо отозвалось эхо и замерло вдали.

— Скоро рассвет! — вставая, сказал Юрша. — Ступай, сынок, на покой, выспись как следует, а завтра вечером — с богом, в дорогу!

Долго… долго не мог ещё заснуть Андрийко. Перед глазами проплывали чередой происшествия минувшего года, и каждое из них заканчивалось грустно и тоскливо. Каждое предрекало безнадёжность начавшейся борьбы, и всюду вставали препятствием к осуществлению мечты люди, от которых он ждал скорей поддержки, чем враждебности: Свидригайло, Ягайло, волынское, подольское и галицкое боярство — все они, казалось, стали людьми вчерашнего дня. Неужто никто не замечает той новой силы, в которую верят Юрши, Несвижские, Рогатинские, Носы? Всё меркнет, становится непроглядным, распадается. Неужто не удастся увидеть рассвет нового времени нам, верящим в грядущее счастье народа? И почему же так получается, что имя великого князя так с этим связано?

Уже совсем рассвело, когда Андрийко смежил глаза. Проспал он до самого обеда, потом вместе с Горностаем познакомил приезжих с замком и со службой на стенах. Стан врага по-прежнему находился в Подзамчье, однако у рвов не было ни живой души. Лишь порой налетали тучи ворон, чтобы поживиться стервятиной: из замка стреляли в сбежавших из стана в поисках пищи голодных собак. Веление Юрши стрелять в приближавшегося ко рву человека или зверя ратники выполняли охотно, говоря:

— Собака-шляхтич или его собака — одно и то же!

Бояре диву давались, видя порядок и точное выполнение приказов. Никому из ратников не приходило и в голову пускаться в расспросы. Приказ оставался в силе до его выполнения, а назначенные десятские и сотники следили за этим. Поэтому Горностай, Грицько или Андрийко появлялись на стенах лишь изредка и спрашивали: