Иван Ле - Хмельницкий. Книга вторая

Карпо смутился, словно засватанная девушка, и направился к возу. Как всегда, он был без шапки, будто только что встал из-за стола. В рядах лисовчиков он впервые участвовал в сражении. На Запорожье, где каждый казак получал боевое крещение, он еще не был. Никто из здешних казаков не знал его.

Лихо вскочил на воз, едва прикоснувшись к нему рукой. Турецкая карабеля на боку, пистоль за поясом. Сам стройный, как тополь, и крепкий, как дуб. Только теперь догадался он поправить взлохмаченный оселедец на голове.

— Братья казаки! Старшой вашего казачества заставил меня, молодого казака, речь держать, хотя ему самому следовало бы слово молвить. Вот тут говорил человек — за чертову душу… А я не согласен. Мне пришлось беседовать с одним хорошим молодым казаком, бежавшим из турецкой неволи, сыном нашей чигиринской подстаростихи Матрены…

Казаки зашумели, позвали чигиринцев.

— Что он говорит, о ком это, какой сын подстаростихи Матрены? Может, Хмельницкий? Так он же погиб…

— Такие не гибнут, братья казаки! — воскликнул Иван Сулима.

— Так где же он?

— Покажите его нам!

— Все объясню вам, братья, — продолжал молодой казак Полторалиха, поднимая руку. — Живой казак, присматривается, путей домой ищет! Погодите же… Знаете, как святой апостол Петр великомученицу Агату снова девицей сделал?..

— Тьфу ты, чертов казак! — захохотали казаки.

— Святому все можно. Как же он?

— Ясно, не святые горшки лепят, говорил мне этот обученный иезуитами пленник Богдан. А той Агате, сказал, апостол помог. Так вот, нашел он у ворот рая отрубленные иезуитами девичьи груди, да и прилепил их великомученице на свои места.

— Ну и Карпо! Где ты, пан старшой, нашел такого? — хохотали казаки.

— Так что же, стала девицей?

— Ну а как же!.. Так вот, братья мои, и сына пани чигиринской подстаростихи сейчас, так сказать, святой Петр прилепил на службу к шляхтичам.

— Прилепил?

— Как грудь святой Агаты! Дайте прийти в себя сироте… И я так думаю, братья, что никакого чуда от святого Петра казаку ждать нечего. Воевали за Речь Посполитую, поверив королю или королевичу. А сейчас, очевидно, придется воевать еще и за свою волю, за народ, за казачью честь! Святой апостол нам ее не принесет, нет! Нанимал нас воевать, плати или…

— Плати! Плати! — эхом прокатилось над кагарлицкими буераками. Не все услышали они из того, что сказал стройный казак. Только слово «плати!» передавалось из уст в уста. Вот уже не одну неделю ждут казаки королевских комиссаров с деньгами. И тревога закрадывалась в их сердца из-за подозрительной задержки выплаты содержания. Ведь известно, что предназначенные им деньги лежат во Львове!..

К возу, на который один за другим подымались казаки и старшины, чтобы сказать свое слово, подошел избранный после Сагайдачного старший Олифир Голуб. Одет он — как подобает казацкому атаману. Только вместо обычной шапки, какие носили полковники и старшины, Голуб напялил на себя польскую, как у шляхтичей, дорогую, отделанную мехом куницы. Шапка, подаренная ему самим Петром Сагайдачным, оказалась великоватой. Для гетманской головы шита она в Варшаве! Шапка съезжала Голубу на лоб, закрывала глаза. Вместо того чтобы показать казакам свою обнаженную с оселедцем голову, Голубу приходилось все время сдвигать ее на затылок.

— Да снял бы ты, пан старшой, с головы это проклятое шляхетское украшение. Тут такое творится, а он с шапкой возится… — посоветовал Голубу сотник, стоявший возле воза.

Олифир Голуб покраснел, задетый за живое таким издевательским замечанием. Снова поправил шапку, а потом со злостью сорвал ее с головы и обратился к казакам:

— Шапка тут, панове казаки, ни при чем! Самим покойным паном Петром надета мне на голову!

— А казаки могут и снять ее, пан Олифир! Не этим бы хвалился… — так же громко поддержал казаков один из старейших среди знаменитых казацких вожаков, полковник Дорошенко.

Подсаженный казаками и подхваченный Карпом Полторалиха. Дорошенко поднялся на воз, снял с головы свою, такую же, как и у каждого казака, смушковую шапку с красным башлыком:

— Нашему старшому, очевидно, неизвестно, что от короля прибыл еще один гонец к панам комиссарам, которые ведут с казаками переговоры об этой проклятой плате. Пан Обадковский обещает подкинуть еще около десяти, а может, и двадцати тысяч злотых к обещанным сорока, лишь бы только уплатить именно казакам…

— Что? Мы все становимся казаками! Может, освятить эти деньги?