Иван Ле - Хмельницкий. Книга вторая

Концом сабли Вовгуру разжали губы и влили в рот пригоршню родниковой воды. Тот едва не захлебнулся, закашлял. И тут же раскрыл глаза, обвел взглядом друзей и, казалось, какое-то время никого не узнавал.

— Ну, как ты себя чувствуешь, Юрко? — ласково спросил Кривонос, наклоняясь над ним.

Больной только моргал глазами, потом искоса посмотрел на свое плечо:

— Болит, братья. И в ноге жжет, пониже колена.

Быстро разорвали штанину на левой ноге. Лысенко, превозмогая боль, пошевелил ею и улыбнулся, словно поблагодарил.

— Ничего! — успокоил кто-то. — Я хлопцем с печи грохнулся, обе ноги до колен разбил — и ничего.

— Заросло? — засмеялись окружающие.

— Как на собаке…

Раздался хохот, который словно разбудил и Юрка. Он тоже улыбнулся.

Из-за вершины горы на миг выглянуло солнышко. Перистые облака ложились на горные шпили, словно торопились прикрыть их. Неожиданно повалил хлопьями снег, быстро покрывая косогор и поляну, где, окружив Вовгура, стояли партизаны.

— В грот, прежде чем ляжет снег, чтобы не оставлять следов! — приказал Максим Кривонос. — Ну, Назрулла, ты молодец. Воскресил воина! Гляди, как повеселел, разговаривает.

Юрка теперь несли четверо, из них двое итальянцев.

В глубоком ущелье было несколько просторных пещер. В этих гротах волонтеры остановились еще осенью, очистив их от камней и устроив боковые ниши. Здесь находились их резервы боеприпасов, склады трофейного имущества, отбитого у испанских правительственных войск. Жители далеких долин охотно подвозили им в условленные места продукты в обмен на трофеи, особенно на одежду.

Кривонос последним зашел в глубокую пещеру, пробравшись по узенькому, почти незаметному в ущелье коридорчику. Пещера постепенно расширялась, потолок поднимался, словно обходя вросшие в ее днище огромные глыбы гранита. Большим преимуществом этого длинного грота было то, что он имел два выхода-щели в заросшие мхом и кустарником дикие скалистые горы. В случае опасности партизаны могли незаметно ускользнуть через эти щели в горы и скрыться там.

Возле верхнего выхода из грота и разместились в нишах усталые партизаны. Большой костер посреди огромного грота, походившего на церковь, не только освещал, но и обогревал его. Даже несколько коней завели партизаны в одно из боковых ответвлений грота. Сухое, слежавшееся от давности сено и листья служили постелью партизанам. Воины были утомлены и голодны. Разложили небольшие костры в нишах грота. Принялись за еду. Оживленные разговоры у костров создавали сплошной гул. Это беседовали свободные люди, хозяева собственной судьбы, отдыхавшие после жаркого боевого дня. И не было ничего удивительного в том, что их командир, не посоветовавшись ни с кем, предложил нечто необычное — крестить единственного в их отряде турка!

— Никто из нас, братья, так не надоедает своими молитвами богу, как Назрулла. Вот сейчас он снова принялся донимать своего Магомета. Не окрестить ли нам Назруллу, чтобы облегчить жизнь человеку, не дающему покоя своему пророку?

Это в самом деле было необычное предложение.

— Верно! Давно пора! — закричали вокруг. Слова старшого передавались во все уголки грота, откуда неслись одобрительные возгласы.

Иван Ганджа оживился:

— Слышишь, Назрулла, ведь не раз и я говорил тебе.

— А что сказал атаман? — не сразу сообразил Назрулла.

— То же самое, что и я тебе советовал: хочет помочь тебе избавиться от обязанностей перед богом, — смеясь, объяснил ему Ганджа.

— Обязанностей? Да она у меня только одна: «Алла акбар, алла-гу акбар… Ло иллага, ил аллаг…» — ответил Назрулла.

— Слышим и мы это «…иллалага, илаллах…», поскольку ты несколько раз в день отягощаешь себя этой молитвой. Пан атаман предлагает окрестить тебя, оторвать от Магомета, чтобы был такой, как все… — объяснил Ганджа.

К ним подошел Кривонос с несколькими казаками и итальянцами. Зная, как мусульмане фанатически придерживаются своей веры, каждому было интересно послушать этот разговор.

— Хочешь, брат Назрулла, за один раз избавиться от всех своих грехов? — улыбаясь, спросил Кривонос на итальянском языке, который немного понимал и Назрулла.

— Ты советуешь и мне стать неверным христианином? — переспросил Назрулла, расценив это как шутку атамана.

Под сводами грота раздался громкий хохот.

— Выйдет ли из тебя правоверный христианин — не знаю, по что неверный — ручаюсь! Думаю, что стал бы не хуже любого из нас. В такой войне каждого из нас ежеминутно подстерегает смерть… Вот так убьют тебя проклятые кабальеросы, и никто слова божьего не произнесет над тобой. Мусульманин! Разве знаем мы, где открывается дверь для покойников в этот рай Магомета…