Нина Молева - Софья Алексеевна

— Недоволен ты, как владыка покойный хозяйством занимался?

— Занимался ли? Ему и времени на то не хватило. Сколько ему после поставления веку-то отпущено было — всего ничего. Да и блаженной памяти Иоасаф на престоле не задержался.

— На все воля Господня.

— Истинно так, великий государь. А в хозяйстве раззор. Поклониться я тебе нуждами нашими хотел.

— Денег на что мало?

— Нет, великий государь, покуда я на престоле, николи денег царских ни брать, ни просить не буду. Сами обойдемся, да еще, где надо, и тебе на помощь придем.

— Да вот дворец-то патриарший не худо бы поновить.

— Дворец дворцом, а по мне для начала сад устроить надо. Говоришь, в Москве я все лето пробыл, — верно. А знаешь, что тягостнее всего? Прохлады никакой нету. Произрастания никакие души не радуют.

— Где ж на них место в Кремле взять. Сам видишь, все позастроено — яблоку упасть негде.

— А висячие сады? Как в твоих, государь, теремах? Чем плохо? Скажешь, дорого? Верно. На свинцовые доски тратиться не стану. Бревнами обойдусь.

— Как же, владыко, обойдешься? Да и надо ли патриарху себе в таком удобстве отказывать.

— Надо, государь. Поп в своем приходе первым хозяином должен быть, чтоб прихожанам у него уму-разуму во всем учиться. Помещику землепашец, может, и не поверит, а попу, что рядом с ним пашню свою возделывает, непременно доверится. За тем и слежу, чтобы советы хозяйственные среди всех попов известны были. Ино и попу выгода, и крестьянину наука. А о бревнах ты, государь, спросил, сейчас объясню. Это соловецкие иноки превзошли. Солнышка у них мало, тепла и того меньше, а сады цветут дивные.

— Поди, теперь все позабросили, больно за старые книги лихо воевать принялись.

— Может, и позабросили. Так ведь где голова забудет, там руки вспомнят. Они ведь памятливые — руки-то человеческие. Вот и тут. Кровлю вымостить бревнами надо, а все бревна непременно выжелобить, желоба просмолить, меж бревен сваи выконопатить смоляною посконью. Потом по тому месту поперек тесом настлать, по тесу берестою. Вот уж тут землицу-то сыпать можно будет без всякого опасения.

— Деревья садить хочешь, владыко?

— Нет, государь, я дух легкий люблю. По мне пусть гвоздику садовник посадит, а для пользы салат, горох да бобы. И зелени много — высоко растет, и к столу что-ничто собрать можно.

— На Сергия не соберешься ли, владыко, к Троице?

— В Москве останусь, государь. Отсюда мне дела вести сподручней, а тебя благословлю, Господь с тобой.

25 сентября (1674), на день памяти преставления преподобного Сергия, игумена Радонежского, государь отправился в поход к Троице. В Москве на Троицком подворье служил торжественную службу патриарх Иоаким и с ним два митрополита, 3 архиепископа, 1 епископ, архимандриты, игумены, протопопы, в присутствии бояр, оставленных во дворце оберегать Москву.

— Сестрица-голубушка, поразвлечь тебя решила. Смурная ты какая стала. Уж не неможется ли, не дай Господи? На всенощной тебя не видала, крестницу твою Марфу Алексеевну спрашиваю, ан она толком ничего сказать не умеет. Давно не была у тебя, Арина Михайловна, что ли?

— Да что тут дни, царевна-сестрица, считать, одно — со счету собьешься, другое — сердце себе развередишь. Мы с тобой старые, они молодые — чему дивиться.

— Давно ли так стало-то? Я что-то и не приметила. Марфушка от тебя сколько лет на шаг не отходила. С покойной царицей столько не бывала:

— Нынче больше представлениями интересуется, и Софьюшка около нее так и вьется.

— Только представлениями?

— Может, и не только. Злобятся племяненки все на молодую царицу, так злобятся! Иной раз промолчишь, иной слово скажешь, мол, от гнева добро не родится. А Софья Алексеевна как отрезала: о каком добре говоришь, много ли ты сама его видела, много ли увидишь. Говорю, доля у царевен такая. Она ни в какую: менять ее надо, коли она такая. Почему, мол, по всем дворам европейским принцессы да королевны открыто живут. У каждой свой двор, свой замок. Гостей принимают, сами в гости, к кому захотят, ездят, у родственников своих коронованных разрешений не испрашивают. Разве, мол, не так? Вон царица Наталья Кирилловна на всех представлениях сидит, со всеми боярами разговаривает, шутки шутит, а нас, как стадо какое, прости, Господи, водят. Значит, не для всех запрет, не всем заказано по-людски жить?

— Ну, Софья Алексеевна наша, известно, смутьянкой растет, что с нее взять.

— А то и взять, что не свои она слова говорит: с чужого голоса поет.