Нина Молева - Софья Алексеевна

— На покое? Поди, шутишь, сестра. Это какой же у Никона покой может быть? Ни у него самого, ни при нем у государя. Нрав-то у обоих, тебе ли не знать, какой крутой. Братец лишь незнакомым смиренным кажется, а коли на своем станет, не сдвинешь. По себе знаю.

— Смирил бы владыка себя, знаю, что смирил бы. Кажись, во всем государб-братцу покорился — все государю мало. Как мог, унизил, а все сам же обиду таит.

— Может, и не обиду, сестрица.

— Тогда что же? Наговор какой, что ли?

— Без наговоров дело, известно, не обошлось. В теремах сквозной ветер завсегда в уши дует — успевай открещиваться. Да только, полагаю, побоялся братец снова под власть Никона попасть. Никон-то подход к государю знал, вот братец-то и решил собинного друга подале с глаз сослать.

— И надо же, чтобы врага его лютого на патриарший престол избрали! Иоасаф завсегда владыке все поперек говорил.

— Избрали! Эко слово какое, царевна-сестрица, придумала! Не захотел бы государь-братец, так и Вселенские патриархи иной мысли бы были.

— Уж как, кажется, я государя-братца молила!

— Говорила я тебе, хуже будет. Государь и тебя от Никона беречь решил. Не по нраву ему заступничество твое.

— Уеду на богомолье, все равно уеду!

— Куда это собралась, Татьяна Михайловна? Зимним-то временем, да, никак, еще и одна-одинешенька?

— В Новый Иерусалим поеду. Палаты там себе построить хочу. Бог даст, и жить буду.

— Что ты, что ты, шальная! Да как можно! И думать не моги, а уж к государб-братцу с просьбой такой и не обращайся. Доиграешься, царевна, что в монастырь тебя запрет, только в иной — не в Никонов. Христом Богом тебя прошу, забудь про такое и думать.

— Тошно мне, Господи, как тошно!

— Знаю, все знаю, да с судьбой не поспоришь, сестра.

— Не хочу такой судьбы и жизни такой не хочу! Сама себе ни в чем не хозяйка. Всю жизнь покоряться, лучше и вовсе не жить, света Божьего не видеть!

— Тетушка царевна, тетушка царевна, не плачь, родимая, не плачь. Хошь, я сама государю-батюшке в ножки кинуся, за тебя попрошу. Хошь?

— Господи, твоя воля! Откуда ты тут, Софьюшка, взялася? Когда пришла?

— Да я к тебе, государыня-царевна Арина Михайловна, вслед за тетушкой Татьяной Михайловной. Сама же мне вчерась разрешила прийти. Спросить хотела…

— Софьюшка, девонька, ты тетушку Татьяну Михайловну не трожь. Ей, голубонька, никто не поможет. Пусть поплачет — легче станет.

— Да я тотчас к государю-батюшке…

— Вот о том и хочу тебе сказать — большой беды, царевна, наделаешь, коли государю-батюшке хоть словечком о тетушке проговоришься. Прогневается государь на нашу Татьяну Михайловну, так прогневается, что подумать страх. Не слыхала ты этого разговору, и дело с концом. И государыне-матушке, смотри, не проговорись. Учиться молчать надо, крестница. Великая это наука в теремах-то наших. Великая! Вот и постигай ее сызмальства, чтобы ни себе, ни другим беды не накликать.

— А от владыки Никона, крестная, так и следа не останется? Совсем никакого?

— Зачем же, Софьюшка. От каждого какой ни на есть след да останется. Так уж Господом Богом положено. От одних будто совсем неприметный, от других немалый. Как от Никона.

— Какой же след, государыня-царевна, коли сослали его безвестно, а вещички все новому владыке отдали. Сама слыхала, государыня-матушка с мамкой толковали: будто и одежа вся, и шубейки, и манатейки, и кареты, и посуда в поставцах патриарху Иоасафу перешли.

— Кабы в вещах дело было, царевна. Лучше другое запомни: Никон во всем греческим образцам следовал. И греческие амвоны [60] Амвон — в Византийском обряде возвышенная квадратная площадка в кафедральном соборе. Используется при архиерейском служении. к нам перенес, и посох архиерейский [61] Архиерей — общее название высших православных священнослужителей. — видала, поди, — и клобуки, [62] Клобук — головной убор, обтянутый куколем (капюшоном) черного или белого (у митрополита) цвета. и мантии. Монастыри строил по греческому примеру. Мастеров серебряных дел оттуда же брал — у нас работали.

— О другом лучше, сестрица, припомни, сколько трудов кир-Никон на живопись положил, каких греческих иконописцев к Москве приваживал.

— Твоя правда, Татьянушка. Только тогда и о пении забывать не след. Сколько тут бояре наши с многоголосием воевали, что с твоими ляхами. Как государевы певчие по-новому петь стали, ворота от них на запор позапирали. До чего дошло — государевых славильщиков в дома свои не допустили! А кир-Никон на своем настоял, государя поддержал, отрешить от церкви ослушников пригрозил. Смирились бунтовщики. Пошептались, пошептались по углам и смирились. Известно, сила солому ломит. А ты говоришь, крестница, следа не останется.