А. Марченко - Диктатор

— Сейчас не обязательно распространяться о том, что известно каждому школьнику,— оборвал его Сталин,— А какой режим прославлял Платон, величайший философ Греции? — еще более грозно спросил он.

— Этот ученик Сократа прославлял правителя-мудреца, был сторонником тоталитарного государства,— как на экзамене ответил Тимофей Евлампиевич, уже без всяких легкомысленных присовокуплений.

— Вас, как я погляжу, на мякине не проведешь,— с некоторой долей огорчения заметил Сталин.— Так вот, в связи с этим я хочу задать вам еще один вопрос: что же вы, величайший философ Старой Рузы, так воинственно настроены против диктатуры? Или за время, прошедшее после первой нашей встречи, ваши взгляды кардинально изменились? — И, не ожидая ответа, заключил: — Впрочем, судя по всему, это маловероятно.

— Вы правы, Иосиф Виссарионович,— в предчувствии горячей дискуссии почти радостно подтвердил Тимофей Евлампиевич.— Более того, прошедшие годы еще сильнее убедили меня в том, что диктатура — это страшная угроза человечеству. Ну с какой стати миллионы людей обязаны подчиняться воле лишь одного человека? Кто его на это уполномочил? И почему именно этого человека? Он что, представитель Бога на земле? Ничего более дьявольского еще не придумано. Достаточно одного примера. Скажем, если государство, как это и происходит ныне, следит за каждым печатным и даже устным словом, значит, мысль человека закована в кандалы. А если закована мысль, закована и сама жизнь. Она превращается в железную клетку.

— Спасибо за откровенность,— едва ли не вежливо произнес Сталин,— Но есть ли в мире такой рычаг, кроме диктатуры, с помощью которого можно добиться единства народа?

— Иосиф Виссарионович, если вы хотите принудить народ к единству,— интонацией он налег на слово «принудить»,— то действительно, другого рычага, кроме диктатуры, не существует. Но ведь нормальное развитие общества предполагает, что народ должен сам осознать необходимость единства как надежного способа выживания и процветания.

— Поистине, убегая от разума, человек ищет опору в мифе,— позволил себе усмехнуться Сталин. Впрочем, усмешка была кривой и даже ехидной.— Иными словами, уверовав в высоту, он падает в пропасть. Неужели вам до сих пор непонятно, что воля к власти у диктаторов — созидающая?

— Выходит, у всех, кто против диктатуры,— разрушающая?

— Вы очень догадливы. Человек, миссией которого является созидание, обязан быть твердым и непоколебимым. Сердце такого человека не должно знать сострадания. Он не имеет права стыдиться своей жестокости, если она применяется во имя высокой цели. И пока сила и право на стороне диктатора — ему нечего бояться возмездия. Ваша влюбленность в демократию, товарищ Грач, либо странное заблуждение, либо просто следствие некоторой умственной неполноценности. Демократия не способна на созидание. Она выращивает и плодит в несметном количестве отъявленных болтунов и праздных мечтателей, особенно демагогов, лишенных воли к действию. Игра в демократию — опасная игра с огнем!

— Иосиф Виссарионович, то, что вы решили построить, напоминает азиатские деспотические режимы в сочетании с почти феодальными структурами, с пороками капитализма, сделавшего своим божеством тотальную индустриализацию и урбанизацию. И разве вы не видите поразительной схожести вашего социализма с рабовладельческим строем, который обладал безграничными возможностями миллионов лишенных человеческих прав рабов на огромные стройки? А не напоминает ли вам ваш социализм империализм Древнего Рима с его любовью к военным авантюрам?

— Сплошная эклектика,— поморщился Сталин.— Смешали Божий дар с яичницей. Выходит, то, что мы осуществляем в одной шестой части мира (а вы конечно же знаете, что наше государство превосходит не только империю Александра Македонского, но и Древний Рим, и даже Британскую империю),— выходит, это и азиатский деспотизм, и феодализм, и капитализм, и рабовладельческое общество, и даже империализм? Не смешите меня, товарищ Грач. То, что мы осуществляем,— это построение совершенно нового строя, какого еще не знала история человечества.

— А как же быть со свободой, равенством и братством? — изумленно спросил Тимофей Евлампиевич.— Кажется, революция совершалась во имя того, чтобы эти святые понятия восторжествовали на практике, а не остались просто надписями на транспарантах?

— Это великие слова,— убежденно сказал Сталин.— Но они имеют цену лишь в период самой революции — как знамена, как символы, воспламеняющие энергию народа.